Сим Симович – Актер из 69г (страница 3)

Тепло отцовской руки прожгло тонкую ткань рубашки. Юра замер, боясь пошевелиться. Ему хотелось перехватить эту руку, прижаться к ней щекой, удержать этот момент. Но он просто кивнул.

— Хорошо, пап.

Отец вышел. Через минуту хлопнула входная дверь, лязгнул замок.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь бормотанием радио и стуком маминого ножа — она уже резала хлеб.

— Ты правда заболел, что ли? — спросила она, не оборачиваясь. — Тихий какой-то. Лоб не горячий?

Она подошла, приложила прохладную ладонь к его лбу. Этот жест — простой, материнский, забытый — едва не сломал его выдержку окончательно.

— Нормально все, мам. Просто… взрослею, наверное.

Мама улыбнулась — светло, с легкой грустинкой в уголках глаз.

— Взрослеешь… Рано вы взрослеете. Ешь давай, остынет все. Я сегодня пораньше приду, в ЖЭКе отчетный период кончился. Пирог испеку. С капустой будешь?

— Буду, — выдохнул Юра. — С капустой — самый любимый.

Он доедал сырник, уже не чувствуя вкуса. В голове стучала одна мысль: они живые. Они здесь. У него есть шанс. Не исправить прошлое — черт с ней, с историей, — а просто прожить это время с ними. По-человечески. Сказать то, что не успел. Послушать то, что пропускал мимо ушей. Запомнить.

Радио сменило пластинку. Зазвучала музыка — что-то из ранней Пахмутовой, светлое, устремленное ввысь.

Юра допил чай, одним глотком, обжигая горло. Ему нужно было выйти. Срочно. Стены квартиры, наполненные любовью и памятью, давили на него, как прессом. Ему нужен был воздух, нужно было пространство, где можно выдохнуть и собрать себя заново.

— Мам, я гулять, — он встал, унося пустую тарелку в раковину.

— Посуду помой! — крикнула она ему в спину уже привычно, без нажима.

— Вечером! Все вечером! — крикнул он уже из коридора, натягивая кеды.

Шнурки путались. Пальцы дрожали. Он схватил с вешалки кепку — старую, отцовскую, с длинным козырьком, — нахлобучил на голову. Щелкнул замком.

Дверь подъезда распахнулась, впуская в полумрак лестничной клетки сноп яркого, слепящего света и шум просыпающегося города. Юра шагнул в этот свет, как в открытый космос.

Подъезд пах мокрой известью, старыми газетами и почему-то жареным луком, хотя время для обеда было ещё раннее. Этот запах — густой, въедливый дух советского быта — показался Юре роднее, чем все ароматы французских парфюмерных бутиков, вместе взятые. Он сбегал по стертым ступеням, перепрыгивая через две, и кеды «Botas» мягко пружинили, глуша шаги.

Лифт гудел где-то на верхних этажах, лязгая дверями, как голодный железный зверь, но ждать не хотелось. Хотелось движения.

На первом этаже, у ряда покосившихся почтовых ящиков с облупившейся синей краской, он притормозил. Пальцы сами, по старой памяти, скользнули в щель ящика с номером 34. Пусто. Только пыль и сухой тополиный листок, залетевший сюда, наверное, ещё осенью.

Тяжелая дверь подъезда, обитая дерматином, поддалась с трудом, скрипнув ржавой пружиной.

Улица ударила по глазам зеленью и светом.

В двадцать первом веке Москва такого цвета уже не имела. Там зелень была либо чахлой, присыпанной реагентами, либо слишком ухоженной, дизайнерской, запертой в кадки. Здесь же двор утопал в буйстве растительности. Тополя, еще не начавшие пушить, стояли огромными зелеными великанами, заслоняя небо. Кусты сирени, уже отцветшие, но все еще густые, создавали живые лабиринты вдоль дорожек. Асфальт был старым, серым, с трещинками, сквозь которые пробивалась трава — наглая, живая мурава.

Юра зажмурился. Солнце грело лицо, ветерок шевелил волосы. Где-то совсем рядом, на детской площадке, скрипели качели.

— Юрка! Лоцман!

Крик донесся со стороны лавочек у соседнего подъезда. Юра вздрогнул, открыл глаза.

Там сидели двое парней. Один — в майке-алкоголичке и трико с вытянутыми коленками — что-то крутил в велосипедном колесе. Второй, помладше, просто болтал ногами. Лица были смутно знакомы — кажется, Витька с третьего этажа и еще кто-то.

— Привет! — крикнул Юра в ответ и махнул рукой. Жест получился естественным, автоматическим.

— Ты на коробку пойдешь вечером? — крикнул «велосипедист».

— Посмотрим! — бросил Юра, не сбавляя шага.

Он прошел сквозь двор, чувствуя спиной взгляды. Они видели в нем своего. Обычного парня, соседа, приятеля. Никто не заметил, что внутри этой худой фигурки в синих брюках идет тридцатичетырехлетний мужик, готовый завыть от сюрреализма происходящего.

Арка дома вывела его на Ленинградский проспект.

Вот тут масштаб накрыл по-настоящему.

Проспект был широким, просторным и каким-то… пустым. Не было бесконечной, стоящей в мертвой пробке реки из блестящих иномарок. Машины ехали быстро, свободно. «Волги» с оленями на капотах, пузатые «Победы», юркие «Москвичи», редкие, похожие на жуков, «Запорожцы». И грузовики — много грузовиков с надписями «Хлеб», «Молоко», «Мебель» на будках.

Звук города был другим. Он был ниже тональностью. Не было визга тормозов, не было надрывного воя сирен, не было басовитого «бум-бум-бум» из сабвуферов проезжающих тонированных авто. Был ровный гул моторов, шуршание шин и звон трамваев.

Трамвай номер 23, красный с желтой полосой, прогрохотал мимо, высекая искры на стыках рельсов. В открытых окнах виднелись лица пассажиров. Спокойные. Никто не тыкал пальцем в светящийся прямоугольник. Люди смотрели в окна, читали книги или просто дремали.

Юра остановился у газетного киоска «Союзпечать». Стеклянная витрина была завалена пестрой продукцией: журналы «Советский экран», «Работница», «Крокодил», пачки марок, открытки с видами Кремля, карандаши в деревянной оправе.

Он похлопал по карманам брюк. Звякнуло. Выудил горсть мелочь.

Монеты были тяжелыми, тусклыми. Медь и никель. 15 копеек, 20 копеек, пятачок. На каждой — герб с лентами. Он помнил, как в детстве пытался сосчитать эти ленты, чтобы узнать, сколько республик в Союзе.

— «Советскую культуру», пожалуйста, — попросил он, протягивая монеты в окошко.

Продавщица, полная женщина в синем халате и с высокой начесанной прической, даже не взглянула на него. Привычным движением смахнула мелочь в деревянный лоток, выдернула из стопки газету и шлепнула её на прилавок.

— Три копейки сдачи, — буркнула она, выкладывая три маленькие монетки.

Юра сгреб сдачу. Развернул газету. Пальцы тут же окрасились свежей типографской краской — черной, маркой, пахнущей керосином.

В правом верхнем углу, под названием газеты, стояла дата.

3 июня 1969 года. Вторник.

Цифры были четкими, бескомпромиссными. Не электронное табло, которое можно перепрограммировать. Это был факт, отпечатанный на дешевой серой бумаге миллионным тиражом.

Юра отошел к ближайшей скамейке в сквере у метро «Сокол». Сел. Деревянные рейки были теплыми, нагретыми солнцем.

Он положил газету на колени, но читать не стал. Просто смотрел на проспект.

Мимо прошла девушка в легком платье в горошек, с высокой прической «бабетта». Процокала каблучками, оставив за собой шлейф духов «Красная Москва». Прошел военный с портфелем, фуражка сдвинута на затылок. Пробежала стайка школьников с красными галстуками — у них, видимо, начиналась летняя практика.

Никакой рекламы. Никаких билбордов, закрывающих небо. На фасаде дома напротив — только огромная надпись «МИРУ — МИР» и профиль Ленина.

Юра глубоко вдохнул. Воздух пах бензином, но это был другой бензин — менее химический, более сладкий. И ещё пахло липой.

Внутри него начал работать профессионал. Режиссер. Тот самый циник, который привык разбирать жизнь на сцены, мотивы и сверхзадачи.

«Анализируй, — приказал он себе. — Если это бред, то где сбои? Где пиксели? Где нестыковки логики? Во сне ты не можешь прочитать текст дважды — он меняется. Попробуй».

Он опустил глаза в газету. Заголовок передовицы: «Высокое призвание деятелей искусств». Прочитал первое предложение. Отворачивался. Посмотрел на голубей, клюющих крошки у урны. Снова посмотрел в газету.

Текст не изменился. «Высокое призвание деятелей искусств».

«Если это кома или посмертие, — продолжал он рассуждать, — то почему у меня чешется левая пятка? Почему кеды немного жмут в мизинце? Почему я чувствую этот чертов запах асфальта?»

Детализация мира была избыточной для галлюцинации. Галлюцинация строится на том, что ты знаешь. А он не знал, не помнил, что у продавщицы в киоске золотой зуб слева, который блеснул, когда она зевнула. Он не помнил, что на третьем этаже соседнего дома на балконе сушатся синие мужские трусы в белый горох. Его мозг не мог бы сгенерировать этот мир с такой пугающей достоверностью.

Значит, это реальность.

Юра откинулся на спинку скамейки. Страх, который держал его за горло с момента пробуждения, начал отступать, сменяясь странным, холодным спокойствием. И любопытством.

Он здесь. Он — Юрий Павлович Лоцман. Ему шестнадцать лет. У него вся жизнь впереди. И он знает, что будет дальше.

Он знает, что через месяц американцы высадятся на Луну. Знает, что через десять лет начнется Афганистан. Знает, что в девяносто первом эта огромная страна, казавшаяся сейчас монолитом, рассыплется в прах. Знает про интернет, ковид, войны дронов.

Но сейчас, здесь, на этой лавочке, это знание казалось чем-то далеким, почти несуществующим. Как сюжет фантастического романа, который он прочитал и забыл.

Здесь было 3 июня. Впереди было лето. Целое лето шестьдесят девятого года.