Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 33)

Какое-то время Генри храбро пытался сохранить равновесие, словно колосс посреди ревущего моря; на его побледневшем, запрокинутом лице застыло выражение болезненного изумления.

Чувствуя, как мох скользит и ползет под его затопленными, отчищенными до блеска туфлями, Генри отчаянно, словно пропеллерами, замахал в воздухе обеими руками, пошатнулся, пытаясь удержаться, и с беспомощным выражением лица, не говоря ни слова, рухнул в набежавшую следом темную волну. С растущим смирением Элизабет смотрела, как брат молотит руками, то всплывая, то вновь идя ко дну. Наконец его неясная фигура замерла, медленно погружаясь в зияющую морскую глубину. Начался прилив.

В задумчивости Элизабет облокотилась на ограждение, подперев подбородок руками с вздувшимися синими венами. Она представила себе, как кажущийся зеленым на глубине Генри опускается в мутной воде все ниже, как морская свинья. В волосах его запутались водоросли, карманы полны воды, круглые золотые часы, компас с белым циферблатом еще больше утяжеляют его, и он оседает на дно океана.

Вода просочится в его туфли, проникнет в рабочий механизм часов, и те перестанут тикать. Сколько их ни тряси, сколько по ним ни стучи – результата не будет. Покроются ржавчиной даже винтики компаса, и как бы ни колотил по нему Генри, диковинная подрагивающая стрелка будет упрямо стоять на месте, и север всегда окажется в той стороне, куда повернется брат. Элизабет представила себе, как Генри будет совершать свои воскресные прогулки по дну в одиночестве, бодро шагая при бледно-зеленом свете и с любопытством тыкая тростью в морские анемоны.

А потом она подумала о его работе с картами, о морских змеях, изображенных в центре Атлантического океана; о Нептуне, царственно расположившемся на волне с трезубцем в руке и короной на седых волосах. И пока она размышляла, царственные черты лица Нептуна расплывались, лицо округлялось, становясь одутловатым, а когда он повернулся к ней, Элизабет увидела перед собой удивленное лицо изменившегося Генри. Он сидел, съежившись, на гребне волны, стуча зубами от холода, – без жилета и костюма в полоску. И жалобно чихал.

Бедняжка Генри. Ее сердце сжалось от боли. Кто позаботится о нем там, внизу, среди этих скользких, ленивых морских тварей? Кому там есть дело до его рассказов о том, что приливы контролируются Луной и что от нее же зависит плотность атмосферного давления? Она с нежностью вспомнила, что Генри с трудом переваривает моллюсков.

Ветер снова усилился, юбки Элизабет взмыли вверх, их раздувало от яростных порывов. Она опасно наклонилась и, отпустив перила, пыталась справиться с юбками. Ее ноги то отрывались от дощатого пола, то опускались, то опять отрывались, пока ее окончательно не унесло ветром вверх и она не полетела, как бледное лавандовое семечко, над волнами в открытое море.

И с тех пор никто не видел Элизабет Минтон, которая в восторге улетала ввысь, сдуваемая то в одну, то в другую сторону, а цвет ее лавандового платья сливался с лиловым оттенком дальних облаков. Ее пронзительно-ликующее женское хихиканье смешалось с низким булькающим смешком Генри, который проносился прямо под ней на уходящей волне…

День клонился к вечеру. Элизабет внезапно почувствовала, как кто-то коснулся ее плеча.

– Пойдем домой, Элизабет, – сказал Генри. – Уже поздно.

Элизабет покорно вздохнула.

– Уже иду, – ответила она.

Супермен и новый зимний комбинезон Полы Браун

Когда началась война, я училась в пятом классе гимназии Энни Ф. Уоррен в Уинтропе и зимой получила награду за лучший эскиз значка Гражданской обороны. Той же зимой Поле Браун купили новый комбинезон, и даже сейчас, тринадцать лет спустя, я помню противоречивые события тех дней ярко и отчетливо, как в калейдоскопе.

Я жила со стороны залива, на Джонсон-авеню, напротив аэропорта Логан, и каждый вечер перед сном вставала на колени у западного окна своей спальни и подолгу смотрела на огни Бостона, залитого светом и сверкающего по другую сторону темного водного пространства. Закат окрашивал в розовый цвет флаг над аэропортом, а шум волн терялся в постоянном гуле самолетов. Меня приводили в восторг сигнальные огни вдоль взлетной полосы, а когда становилось совсем темно, я не отводя глаз смотрела, как красные и зеленые светящиеся точки взмывают в воздух и падают, словно метеоры. Аэропорт был моей Меккой, моим Иерусалимом. Целыми ночами я грезила о небе.

Тогда мне снились цветные сны. Мама считала, что мне полезно много спать, потому я отходила ко сну ничуть не уставшая. Лежать в полумраке в своей постельке, погружаясь в дремоту, и заказывать себе очередной сон – это было для меня лучшее время суток. Мои полеты во сне были убедительны, как пейзажи Дали, и настолько достоверны, что я просыпалась от шока: у меня перехватывало дыхание, когда я падала с огромной высоты, как Икар, и, оказавшись в критический момент в мягкой постели, испытывала радостное облегчение.

Эти ночные приключения в пространстве начались с приходом в мои сны Супермена, научившего меня летать. В шуме и свисте ветра он появлялся предо мной в сверкающем синем костюме и плаще, удивительно похожий на дядю Фрэнка, жившего со мной и мамой. В волшебном жужжании его плаща слышался шум крыльев сотни чаек, моторов тысячи самолетов.

Я не была единственной поклонницей Супермена в нашем квартале. Дэвид Стерлинг, мальчик-отличник, живший дальше по улице, так же как и я, был влюблен в поэзию полета. Каждый вечер перед ужином мы слушали по радио передачу о Супермене, а утром по пути в школу придумывали собственные приключения.

Гимназия Энни Ф. Уоррен располагалась в стороне от основной магистрали на черной гудронной улице в красном кирпичном здании, окруженном пустыми, засыпанными гравием детскими площадками. Мы с Дэвидом нашли идеальное место у парковки для игр в Супермена. К тусклому черному ходу вела длинная тропа, которая прекрасно подходила для внезапных похищений и неожиданных спасений.

Во время перерыва мы с Дэвидом держались особняком, не обращая внимания ни на мальчишек, гоняющих мяч на гравиевой площадке, ни на хихиканье играющих в вышибалы девочек. Наши суперменские игры делали нас изгоями и одновременно давали ощущение некоего превосходства. Злодеем мы сделали Шелдона Фейна, болезненного маминого сынка из нашего квартала, которого не принимали в мальчишеские игры, потому что, когда кто-нибудь до него дотрагивался, он начинал реветь, да еще умудрялся падать и в кровь разбивать пухлые коленки.

Поначалу нам приходилось подсказывать Шелдону, что делать, но он довольно быстро сообразил что к чему и стал настоящим экспертом по части разных истязаний, причем часто действовал самостоятельно, выходя за рамки игры и своей роли в ней. Он отрывал крылья у мух и лапки у кузнечиков, а изувеченных насекомых держал в банке под кроватью и при желании всегда мог вытащить ее и полюбоваться их муками. Мы с Дэвидом никогда не играли с Шелдоном, кроме как на переменах. После школы мы оставляли его с его мамой, леденцами и беспомощными насекомыми.

В это время мой дядя Фрэнк продолжал жить с нами, дожидаясь призыва в армию, и я была уверена, что он невероятно похож на Супермена, сохраняющего инкогнито. Дэвиду это сходство не казалось таким очевидным, но и он признавал, что дядя Фрэнк самый сильный мужчина из всех, кого он когда-либо знал, и к тому же знает много фокусов вроде исчезновения конфеты под салфеткой, а еще может ходить на руках.

В ту зиму была объявлена война, и я помню, как сидела с мамой и дядей Фрэнком у радиоприемника, охваченная странным предчувствием. Голоса родных звучали тихо и серьезно: речь шла о самолетах и немецких бомбах. Дядя Фрэнк сказал, что немцев в Америке скорее всего на время войны посадят в тюрьму, а мама вспомнила об отце, повторяя снова и снова: «Как я рада, что Отто не дожил до этого; хорошо, что он не увидит, до чего все дошло».

В школе мы стали рисовать эскизы значка Гражданской обороны, и вот тогда я обошла Джимми Лейна из нашего квартала и получила награду. Иногда нас учили, как вести себя во время воздушного налета. Звучал пожарный колокол, и мы, захватив с собой одежду и карандаши, спускались по скрипучим ступеням в подвал, где рассаживались в разных углах, по цвету нашивки, а карандаши вставляли между зубами, чтобы при налете случайно не прикусить язык. Дети из младших классов начинали плакать, потому что в подвале было темно: светили лишь тусклые голые лампочки на черном каменном потолке.

Угроза войны ощущалась во всем. На переменах Шелдон становился нацистом, копируя гусиный шаг из кинофильмов, однако его дядя Мейси действительно находился в Германии, и миссис Фейн вся извелась и стала на себя не похожа, узнав, что брат в тюрьме и никаких известий о его судьбе нет.

Зима тянулась медленно. С океана дул сырой восточный ветер, и снег таял, не успев как следует покрыть землю. В пятницу перед Рождеством Пола Браун устраивала ежегодную вечеринку в честь своего дня рождения, и меня, как и остальных детей нашего квартала, пригласили на праздник. Пола жила напротив Джимми Лейна на Сомерсет-Террас, и никто в нашем квартале не любил ее, потому что она была выскочкой и задавакой. У нее была бледная кожа, длинные рыжие косички и водянистые голубые глаза. Она встретила нас у дверей своего дома в белом кисейном платье, ее рыжие волосы были завиты напоминающими колбаски локонами и перевязаны атласной лентой. Прежде чем мы сели за стол с тортом и мороженым, она стала хвастаться полученными подарками. Похоже, им конца не было: ведь ей дарили еще и подарки на Рождество.