Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 32)

– На самом деле я не уверена, что так уж важно знать направление. Главное – знать место, куда едешь, – заявила Элизабет с раздражением в голосе. – Ну, вот ты, неужели ты всегда помнишь, в каком направлении перемещаешься?

Казалось, сама комната опешила от такой дерзости. Элизабет не сомневалась, что увидела, как оцепенела железная подставка для дров в камине и побелел от страха синий гобелен над каминной полкой. Дедушкины часы удивленно уставились на нее и замерли перед очередным укоризненным тиканьем.

– Конечно, я знаю, в каком направлении перемещаюсь, – решительно заявил Генри. – Я всегда намечаю путь заранее и беру с собой карту, чтобы следить за передвижениями.

Элизабет представила себе, как брат ранним утром стоит на развернутой карте и нетерпеливо ждет, когда солнце взойдет на востоке. (Он, конечно, знает, где находится восток. И не только это.) Он также знает, откуда дует ветер. Благодаря какой-то непогрешимой магии ему также известно, под каким углом компаса ветер изменит направление.

Мысленно она нарисовала Генри, стоящего в центре карты, разделенной на четыре части, как яблочный пирог под голубым куполом чаши. Твердо стоя на ногах, он делает карандашом на бумаге вычисления, проверяя, вращается ли планета точно по графику. Ночью он следит за созвездиями, движущимися по небу, словно по светящемуся циферблату, и весело окликает их по имени, будто пунктуально явившихся родственников. Ей казалось, она слышит, как брат радостно выкрикивает: «Как делишки, Орион, старина?» О, это было просто невыносимо.

– Наверно, можно научиться разбираться в направлениях, – пробормотала Элизабет.

– Ну конечно. – Генри улыбнулся ее неуверенности. – Я даже дам тебе карту попрактиковаться.

Элизабет неподвижно сидела, в то время как Генри листал атлас, задерживаясь на заинтересовавших его картах. Она дорожила миром, в котором жила, пусть зыбким и неточным. Это был сумеречный мир, в котором луна плыла над деревьями трепетным серебряным шаром, синеватые блики дрожали на листьях за окном и отражались расплывчатыми узорами на обоях. Сам воздух был не совсем прозрачным, он мягко окутывал предметы, так что они сливались друг с другом. Легкие, капризные порывы ветра неслись то с моря, то со стороны розовой беседки – она определяла это по запаху морской воды или цветов.

Элизабет поежилась от дружелюбно-покровительственной улыбки Генри. Ей захотелось сказать что-нибудь дерзкое и циничное, что нарушило бы невыносимую безмятежность его лица. Она вспомнила, как однажды осмелилась произнести неожиданно для себя нечто фантастическое… что это было? Ах да: вот бы приподнять человеческую макушку, как крышку от чайника, и заглянуть внутрь – посмотреть, чем люди думают. Генри тогда весь напрягся, откашлялся и произнес со вздохом, как неразумному ребенку, что-то вроде: «А что ты ожидаешь увидеть? Конечно, не шестеренки и колеса и не мысли, сложенные, как листы бумаги, пронумерованные и перевязанные лентой», – и сам улыбнулся своей тяжеловесной остроте.

«Нет, конечно нет», – ответила пристыженная Элизабет. Она представила, что творится в ее мозгу – темном, теплом помещении с раскачивающимися и мигающими цветными лампочками, похожими на отражающиеся в воде многочисленные фонарики, и картинками, возникающими и тающими на туманных стенах, – размытыми и неясными, как работы импрессионистов. Цвета распадаются на крошечные фрагменты, розовая кожа женщин смешивается с цветом распустившихся роз, лавандовый оттенок платьев сливается с сиреневым. И откуда-то льются нежные звуки скрипки и колокольчиков.

Что же до мозга Генри, она не сомневалась, что он плоский и ровный, с множеством измерительных приборов, освещенный ярким солнечным светом. В нем геометрически выверенные бетонные дорожки и квадратные, основательные дома с часами на стенах – все они идут точно и синхронно. Воздух густо начинен их равномерным тиканьем.

В окно вдруг брызнул слепящий свет, и гостиная словно расширилась.

– Давай выйдем. Отличная погода для прогулки, – сказал Генри и поднялся с тахты, улыбаясь и протягивая ей квадратную, основательную руку.

Генри завел привычку каждое воскресенье после обеда отправляться на прогулку с Элизабет по бульвару вдоль океана. Соленый морской воздух оказывает общеукрепляющее тонизирующее действие, говорил он. А то у нее болезненный вид.

Седые волосы Элизабет развевались на ветру, окружая лицо тонким влажным ореолом. Она знала, что Генри, несмотря на его пропаганду живительного бриза, не нравятся растрепанные волосы, и он предпочел бы, чтоб она убирала их в привычный пучок и скрепляла длинной металлической шпилькой.

Сегодня воздух был чистым и теплым для начала сентября, и Элизабет с необычной радостью ступила на крыльцо; ее серое распахнутое пальто не скрывало лавандового платья. Она обратила внимание, что на небе вдали, у горизонта, завязываются темные облака, – это могло быть предвестником бури. Лиловые облака напоминали виноградные гроздья, и чайки кружили среди них светло-кремовыми снежинками.

Внизу волны с силой разбивались о каменное основание набережной: огромные зеленые гребни с синеватыми прожилками на мгновение застывали изгибом холодного стекла, а потом, ударившись, откатывались назад белой пеной, и тонкие слои воды вспыхивали на песке зеркальными хрусталиками. Опираясь на руку брата, Элизабет чувствовала себя в безопасности, как привязанный воздушный шар на ветру. От свежего воздуха она ощущала в теле особенную легкость, словно и правда была шаром и при усилении ветра могла взлететь и парить над водой.

Вдали, у горизонта, виноградные гроздья наливались и тяжелели, а удивительно теплый ветер стал порывистым. Сентябрьское солнце слабело и блекло.

– Генри, я думаю, будет гроза.

Генри взглянул на нависшие вдали тучи и усмехнулся.

– Вздор! – решительно заявил он. – Отгонит в сторону. Не тот ветер.

Ветер действительно был не тот. Порывы его были неровными, импульсивными, он словно дразнил Элизабет. Забирался под подол ее юбки, играл локоном, прикрывая глаза. Элизабет находилась в необычно приподнятом, почти шаловливом настроении и в душе радовалась, что ветер был «не тот».

Генри остановился у дамбы и извлек из жилета массивные золотые часы. Прилив начнется через пятнадцать минут, сказал он. Если точно – в четыре часа семь минут. Можно понаблюдать за ним со старого пирса, нависающего над скалами.

Когда они ступили на дощатый пол пирса, жалобно затрещавший под их ногами, Элизабет охватило нарастающее возбуждение. Сквозь трещины она видела зеленую толщу воды, которая ей подмигивала. Бурлящие волны, казалось, хотели сообщить ей нечто таинственное, но шум ветра мешал этому. У нее кружилась голова, замшелые сваи пирса покачивались и скрипели с нарастанием прибоя.

– Смотри сюда, – сказал Генри, держась за перила в конце пирса; игривый ветер трепал его старомодный, синий в полоску костюм и шевелил аккуратно причесанные волосы – они трепетали и вставали дыбом, как щупальца у насекомых.

Стоя рядом с братом, Элизабет перегнулась через перила и глядела вниз на волны, бьющиеся о скалы. Лавандовая юбка то взлетала, то прилипала к ногам, и как Элизабет ни старалась удержать ее своими тонкими, хрупкими пальцами, та вела себя по-бунтарски.

Что-то кольнуло ее в шею. Элизабет инстинктивно подняла руку и успела почувствовать, как расстегнувшаяся аметистовая брошь скользнула у нее меж пальцами и полетела вниз, излучая фиолетовое свечение, а упав на скалу, замерла там, злорадно сверкая.

– Генри! – вскрикнула она, прижимаясь к брату. – Генри! Мамина брошь! Что мне делать? – Генри проследил взглядом за ее рукой, за ее костлявым дрожащим указательным пальцем и увидел место, где блестела брошь. – Генри! – чуть ли не рыдала Элизабет. – Ты должен достать брошь. Иначе ее унесут волны!

Генри передал сестре котелок, внезапно преобразившись в надежного защитника. Перегнувшись через перила, он высматривал, как лучше подобраться к броши.

– Ничего не бойся, – заявил он храбро, и насмешливый ветер швырнул ему назад эти слова. – Ничего не бойся, здесь есть некоторое подобие лестницы. Я принесу тебе твою брошь.

Ловко и осторожно Генри стал спускаться. Он поочередно ставил ноги в углы деревянной крестовины, пока не ступил на сухой, замшелый верх скалы и с видом триумфатора огляделся. Волны разбивались чуть ниже, они ритмично поднимались и опускались, зловеще бурля в пещерах и расщелинах скал. Держась одной рукой за нижнюю ступеньку сомнительной лестницы, Генри стал неуклюже тянуться к броши. Делал он это медленно, не теряя достоинства, слегка отдуваясь из-за плотного обеда.

Элизабет понимала, что через какое-то время в скалу снова ударит волна, но не обратила внимания, что очередная волна намного выше прежних. Зеленая громада продвигалась медленно и торжественно, подчиняясь какому-то непогрешимому естественному закону, она двигалась к Генри, который как раз выпрямился и, держа брошь в руке, пытался изобразить на лице улыбку.

– Генри! – в исступленном ужасе прошептала Элизабет и, подавшись вперед, увидела, как волна, захлестнув скалу, обрушила огромную массу воды на то место, где стоял брат, обхватила его лодыжки и водоворотом закружила у колен.