Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 31)

– Элизабет! – Голос Генри отозвался в глухом коридоре громким зловещим эхом.

– Да, Генри? – кротко откликнулась Элизабет на голос старшего брата.

Теперь, когда они снова оказались вдвоем в этом старом доме и Элизабет снова ловила каждое его слово, она временами казалась себе покорной маленькой девочкой, какой была много лет назад.

– Ты закончила с уборкой кабинета? – Генри шел по коридору.

Эту медленную тяжелую поступь ни с чем нельзя было спутать. Элизабет поднесла тонкую руку к горлу, коснувшись, как талисмана, аметистовой броши матери, которую она всегда прикалывала к воротничку платья, и оглядела полутемную комнату. Да, нужно еще смахнуть пыль с абажуров. Генри терпеть не может пыль.

Элизабет всматривалась в стоящего в дверях брата. В тусклом свете она не очень четко видела его лицо, издали казавшееся круглым и мрачным; темные очертания его фигуры растворялись во мраке коридора. Она смотрела, сощурившись, на этот расплывчатый силуэт, невольно радуясь тому, что видит брата без очков. Он, всегда такой четкий, такой ясный, сейчас почти полностью был в тени.

– Опять замечталась, Элизабет? – печально пожурил сестру Генри, увидев характерное отсутствующее выражение в ее глазах. Такое часто случалось и раньше. Когда Генри выходил из дома, он видел, что сестра читает книгу в беседке или строит замок из песка у дамбы, и тогда напоминал ей, что матери нужна помощь на кухне или что пора чистить серебро.

– Нет, Генри. – Хрупкая фигурка гордо выпрямилась. – Нет, Генри, вовсе нет. Я как раз собираюсь запечь цыпленка. – Элизабет быстро проскользнула мимо брата, выказав негодование лишь резким шелестом оборок.

Генри смотрел ей вослед. Каблучки сестры легко постукивали в направлении кухни, лавандовые юбки слегка покачивались и колыхались вокруг голеней, и в этом был настораживающий намек на дерзость. Элизабет никогда не была практичной девушкой, но, по крайней мере, была послушной. Однако в последнее время сестра все чаще демонстрировала эту… эту вызывающую непокорность. Во всяком случае, с тех пор, как после его выхода в отставку они стали жить вместе. Генри недовольно покачал головой.

А тем временем Элизабет гремела фарфоровыми тарелками и столовым серебром в буфетной, отбирая посуду для воскресного обеда, укладывала виноград и яблоки в хрустальную вазу, украшавшую центр стола, наливала ледяную воду в высокие светло-зеленые бокалы. В полумраке из-за сдвинутых портьер в аскетически обставленной столовой Элизабет скользила легкой фиолетовой тенью, как раньше ее мать… Когда это было? Сколько лет прошло? Она потеряла счет времени. Но Генри мог бы сказать. Генри помнит день и час смерти матери. Насчет этого Генри скрупулезно точен.

Сидя за обедом во главе стола, Генри склонил голову и своим звучным голосом прочел молитву. Произнесенные им слова звучали внушительно и ритмично, как во время библейского песнопения. Но как только Генри произнес: «Аминь», – Элизабет почувствовала запах горелого и вспомнила про картофель.

– Генри, картофель! – Элизабет сорвалась со стула и поспешила на кухню, где в духовке медленно покрывались углем овощи. Выключив огонь, она вытащила картофель на кухонный стол, уронив на пол одну картофелину, обжегшую ее нежные, чувствительные пальцы.

– Обгорела только кожура, Генри. А так ничего, – выкрикнула она.

Послышалось раздраженное фырканье: Генри обожал маслянистую картофельную кожуру.

– Смотрю, ты за эти годы совсем не изменилась, – с упреком сказал Генри, когда сестра вернулась в столовую с блюдом подгоревшей картошки.

Элизабет села на место, стараясь пропускать упреки брата мимо ушей. Она знала, что сейчас последует долгая речь, произнесенная укоризненным тоном. Голос Генри источал ханжество, оно стекало с его губ как растопленное масло.

– Иногда я думаю, Элизабет, – продолжал Генри, с трудом отрезая кусочек от особенно жесткой части цыпленка, – как тебе с твоей рассеянностью удавалось заботиться о себе в течение всех этих лет, пока ты жила одна и работала в городской библиотеке.

Элизабет молча склонила голову над тарелкой. Во время наставлений Генри можно было думать о чем-то своем. В детстве она затыкала уши пальцами, чтобы не слышать командного голоса, когда он призывал ее к порядку, радостно и усердно исполняя указания матери. Теперь же она научилась с легкостью уходить от порицаний брата в собственный мир, мечтая или размышляя над тем, что приходило ей на ум. Сейчас ей нравилось смотреть, как красиво горизонт сливается с голубым небом, так что непонятно, то ли вода разжижается, превращаясь в воздух, то ли воздух уплотняется, преображаясь в воду.

Они ели в молчании. Время от времени Элизабет поднималась, уносила освободившуюся посуду, подливала воду в бокал Генри, приносила из кухни десертные бокалы с ежевикой и сливками. Когда она двигалась, пышные лавандовые юбки шуршали, задевая плотную полированную мебель, и тогда ей казалось, что она становится кем-то другим, возможно матерью. Кем-то, кто легко и ловко управляется с домашним хозяйством. Как странно, что после лет, проведенных в полной независимости, она вновь живет вместе с Генри, взвалив на себя домашние обязанности.

Элизабет взглянула на брата, который, склонившись над десертом, отправлял ягоды со сливками ложку за ложкой в свой похожий на пещеру рот. Брат отлично сочетается с тусклой зашторенной столовой, думала она, и ей доставляло удовольствие созерцать его в этом искусственном полумраке, в то время как на улице ярко светило роскошное солнце.

Элизабет занялась мытьем посуды, а Генри тем временем уединился в кабинете за картами. Ничто на свете он не любит больше составления таблиц, графиков и вычислений, думала Элизабет, глядя из кухонного окна на слепящие вспышки голубой воды вдалеке и продолжая возиться в теплой мыльной пене. Генри всегда, когда они были еще маленькими, чертил графики и карты, беря за основу учебник географии, только уменьшал, если надо было, масштаб, а она, рассматривая картинки гор и рек с диковинными названиями, давала волю своей необузданной фантазии.

В глубине мойки, в мутной воде, стекло позвякивало о серебро, звук нарастал нежным крещендо. Элизабет опустила в мойку последние тарелки и следила, как они наклоняются и идут ко дну. Покончив с посудой, она присоединится к Генри в гостиной, где они немного почитают, а потом, может быть, отправятся на прогулку. Генри говорит, что свежий воздух полезен для здоровья.

С легкой обидой Элизабет вспомнила долгие дни детства, проведенные в постели. Она была болезненным, слабым ребенком, и пышущий здоровьем брат навещал ее – здоровый краснощекий мальчик.

Придет время (Элизабет много раз об этом думала), когда она наберется смелости и все выскажет Генри. Она не знала точно, что будет говорить, но это будет что-то грозное и сокрушительное. И еще – непочтительное и непристойное. И тогда она впервые увидит Генри смущенным, нерешительным, беспомощным, не знающим что сказать.

Смеясь про себя, что придавало ее лицу веселое и довольное выражение, она вышла к Генри, сидевшему за атласом в гостиной.

– Иди сюда, Элизабет, – позвал ее Генри и похлопал по тахте рядом с собой. – Я нашел интереснейшую карту Новой Англии. Хочу, чтобы ты посмотрела.

Элизабет покорно подошла и села рядом с братом. Так они сидели некоторое время и листали блестящие страницы с розовыми, голубыми и желтыми картами штатов и стран. Вдруг Элизабет заметила в центре Массачусетса знакомое название.

– Подожди минутку! – воскликнула она. – Дай взглянуть на места, где я была. – Вот здесь, – она провела пальцем линию к западу от Бостона к Спрингфилду, – и здесь, – палец свернул к Северному Адамсу, – а потом я переезжала границу с Вермонтом, когда навещала кузину Рут… когда это было? Прошлой весной…

– Шестого апреля, – уточнил Генри.

– Да, правда. Удивительно, но я никогда не думала о том, в каком направлении еду, – сказала Элизабет, – вот как на этой карте: вверх, вниз или вбок.

Генри взглянул на сестру даже с некоторым испугом.

– Никогда не думала? – недоверчиво вздохнул он. – Ты хочешь сказать, что не знала, едешь ли ты на север или юг, на восток или запад?

– Да, – вдруг озарило Элизабет. – Никогда. Какая в этом разница, казалось мне.

Она подумала о занятиях брата, стенах, увешанных огромными картами, расчерченными и скрупулезно аннотированными. Мысленно воспроизвела тщательно прорисованные черные контурные линии, бледно-голубую акварель вдоль берегов континентов. Там еще были символы, вспомнила она. Стилизованные пучки травы для обозначения болот и зеленые пятна – для парков. Элизабет представила, как ее крохотная фигурка бродит по идеально прочерченным контурным линиям вверх и вниз, переходит вброд мелкие голубые овалы озер и прокладывает себе путь сквозь жесткие, высокие болотные заросли.

Потом она вообразила в своей руке круглый, с белым циферблатом компас. Стрелка компаса крутится, дрожит, замирает и всегда, куда ни повернись, указывает на север. Неукоснительная точность механизма раздражала.

Во взгляде Генри был чуть ли не шок. Элизабет обратила внимание, что глаза у него очень холодные и очень синие, как воды Атлантики на карте. Тонкие черные линии расходились радиусом из зрачка. Она различила и короткую черную кромку ресниц, обозначенную неожиданно четко и ясно. Генри знает, где север, подумала она с отчаянием. Он точно знает, где север.