SilverStar – Сказания о гонце из забытого княжества: Гонец Чёрного Бора. (страница 2)
Григорий медленно подошёл.
В сумерках избы он не сразу разглядел, чем нанесены письмена. Он наклонился ближе. И тогда запах ударил в нос — медный, терпкий, знакомый по ранам и охоте.
Кровь.
Буквы были выведены коряво, торопливо, было видно, что писали не пером, а пальцем, обмакнутым в жизнь. Они словно корчились от боли на белой коре.
«ПРИШЕЛ ИЗ БОРА. ЗАБЕРЕТ ВСЕХ. СПАСИСЬ КТО МОЖЕТ. ВЕЗИ К КНЯЗЮ. НЕ СМОТРИ НАЗАД.»
Холодный пот струйкой скатился по спине гонца под одежду. Князю. Его князю. Эта… эта мерзость была адресована Ярославу. Рука сама потянулась взять бересту. В ту же секунду…
…воздух в избе содрогнулся.
Свет из дверного проёма вдруг померк, словно его заслонило чьё‑то исполинское, незримое тело, будто сама тьма сгустилась, приняв очертания древней нечисти. Тени в углах зашевелились, ожили: вытянулись, зазмеились по стенам, задрожали, будто от немого шёпота. Они больше не были просто отсутствием света, они дышали, шевелились, тянулись к Григорию тонкими, когтистыми пальцами мрака.
Из щелей в полу, из‑за печи, из самой древесины стен пополз холод, не зимний, колючий, а мёртвый, могильный. Он проникал под кожу, впивался в кости ледяными иглами, высасывал тепло, волю, саму жизнь. Воздух, стал вязким, как болотная топь, и каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а тяжёлым туманом забытых проклятий.
И он увидел их.
Прозрачные, как дым от сырых дров в печи на Русальной неделе, фигуры заполнили избу, мерцая в полумраке призрачным светом. Они не двигались, а застыли в миг своей последней муки, навеки прикованные к месту гибели.
Мужик в рабочей рубахе, изодранной и заляпанной чем‑то тёмным, застыл в попытке прикрыть голову руками, точно над ним уже навис невидимый удар. Его лицо исказила гримаса отчаяния, а глаза, пустые и остекленевшие, смотрели сквозь Григория в какую‑то иную, страшную реальность.
Рядом стояла баба, закутавшаяся в ветхий платок. Она прижимала его к груди, будто пытаясь укрыть что‑то драгоценное, утраченное. Её беззвучный крик застыл на лице, губы разомкнуты, брови вскинуты в немом ужасе, а в глазах океан невыплаканных слёз и безысходности.
А впереди, прямо напротив Григория, стояла девочка лет семи, та самая, что потеряла куклу. Она смотрела на него не как призрак, а как живой человек: огромные, полные слёз глаза были живыми, полными такой бездонной мольбы и предостережения, что у него перехватило дыхание.
Она сделала шаг вперёд, не скользила, как прочие духи, а именно шагнула, оставив на пыльном полу едва заметный след. И в этот миг Григорий почувствовал, как что‑то внутри него сжалось. Воздух затрещал, как перед грозой, тени за спиной призраков сгустились в нечто большее, тёмное, злое, наблюдающее. Оно ждало. Оно следило.
«Уходи», — кричал взгляд девочки. — «Беги. Он идёт».
А потом… звук. Не снаружи. Внутри его черепа.
Тяжёлый, влажный вздох, полный древней, ненасытной тоски. И шёпот, наложенный в три глотки — детский, женский и старческий одновременно:
«Гри-го-рий… помоги нам…отпусти нас...»
Видение лопнуло, как мыльный пузырь. Изба снова была пуста. Только запах крови с бересты и всепроникающий холод.
Сердце Гриши выскакивало из груди. Инстинкт, древний и неоспоримый, кричал одним словом: БЕГИ!
Он вырвал обломок ножа, удерживающий бересту, судорожно схватил её. Кора была ледяной и… влажной, будто кровь ещё не высохла. Запихал её в сумку рядом с обычной грамотой, ощущая, как они лежат там вместе — будничное и кошмарное.
Гриша выскочил на улицу. Вихрь бился у привязи, глаза закатились так, что видны были белки, из ноздрей шёл пар частыми, прерывистыми клубами.
— Вихрь! ДЕРЖИ! — Григорий вскочил в седло, не отвязывая, одним резким движением перерезав повод ножом.
И они рванули.
Не по дороге. Прямиком через Чёрный Бор, туда, где сквозь деревья угадывался тусклый свет открытого пространства, там раскинулось болото с мостом через топь. Черноборск был за ней.
За спиной что‑то поднялось, незримое, древнее, пробудившееся от векового сна. Григорий не видел его, но кожей, каждым волоском на затылке ощущал давящую тяжесть, словно на плечи ему навалилась каменная плита с языческими рунами. Это был не просто взгляд, это был взгляд, пронизывающий до костей, оценивающий, предвкушающий.
Воздух сгустился, как кисель на святочном пиру, вязкий и душный, пропитанный запахом прелой листвы и чего‑то затхлого, забытого, погребённого под корнями старых дубов. Каждое движение коня давалось с нечеловеческим усилием: он ржал, мотал головой, копыта вязли в земле, точно та вдруг ожила и пыталась удержать их на месте.
Деревья вокруг заскрипели, застонали на разные голоса, не просто скрип сухих сучьев, а жалобный стон, будто предупреждали об опасности. Ветви изгибались, тянулись к путнику, как костлявые пальцы древних ведунов, пытающиеся ухватить, задержать, утащить в чащу. Ель клонилась, царапая небо своими иглами, берёза склонялась, шелестя листьями, точно шепчущими проклятия.
А потом послышались шаги.
Не конские. Не человеческие.
Что‑то огромное, тяжеловесное, неуклюжее двигалось за ними, не шагало, не шло, а передвигалось, ломая молодые сосны, как тростинки, вдавливая их в землю с хрустом, от которого кровь стыла в жилах. Каждый шаг сотрясал землю, заставляя дрожать мох и осыпаться хвою с елей.
И дышало оно, громко, шумно, с хрипом и присвистом, будто в груди у того, кто шёл, булькала гнилая вода, перемешанная с болотной тиной и тленом веков. Этот звук проникал в сознание, отзывался болью в висках, заставлял сердце биться неровно, сбиваясь с ритма.
Не смотри назад. Не смотри назад. Не смотри…
Он оглянулся.
Между стволами, в сотне шагов, в гуще тумана, плывшего по земле, стояло…
Не тело. Силуэт. Высокий, до верхушки сосен, невероятно худой. И две точки в том месте, где должна быть голова. Две ямочки тусклого, болотного света, как гнилушки, светящиеся в темноте. Они смотрели на него. Видели его.
«Признал…» — мелькнуло в ошпаренном ужасом мозгу.
Вихрь, почуяв то же, что и его седок, издал почти человеческий крик ужаса и рванул вперёд с такой силой, что Гришу откинуло назад. Они неслись, слепые от страха, к обещанию спасения, к хлипкому мостику через черную воду.
И пока они мчались, Григорий чувствовал, как та береста в сумке у его пояса… пульсирует.
Тусклым, зеленым светом, в такт бешеному стуку его сердца.
Будто живое, больное сердце самого Чёрного Бора теперь ехало с ним.
К князю.
Глава 2. Цена переправы.
Они выбрались из лесной чащи, но не из её власти. Перед ними расстилалось обширное, серое, слепое пространство, Русаличья топь. Вода, затянутая ряской и туманом, уходила в серую муть горизонта. Воздух пах гниющими водорослями, тленом и железом, будто кто-то точил гигантский нож под водой.
Тишина, наступившая после безумной скачки, была хуже любого шума. Она была густой, липкой, как смола, заливающая уши. Григорий, наконец, ослабил поводья, позволив Вихрю перейти на тяжелую рысь. Адреналин отступал, обнажая тело, избитое усталостью, а душу, выскобленную до дна страхом.
И посреди этой топи возвышался хлипкий, почерневший от времени мост. Не строение, а насмешка над дорогой. Несколько жердей, перекинутых с одного шаткого устоя на другой, скреплённых гнилой верёвкой. Перекладины прогнулись, некоторые отсутствовали вовсе, оставляя чёрные провалы в молочно-белую пустоту.
—Вот и переправа, брат, — прохрипел Григорий, и его голос прозвучал неестественно громко в этой мёртвой тиши.
Вихрь остановился, упершись. Его могучие ноги дрожали мелкой дрожью. Конь фыркнул, закатил глаза, показав белки. Он чуял. Он чуял то, чего не видел его всадник.
Оно не исчезло.
Оно отступило лишь на шаг. Здесь, на границе воды и суши, царил иной закон. И Гриша, сжимая в потной ладони уздечку, вдруг ясно осознал: мост — не спасение. Это — ловушка. Бутылочное горлышко, где они будут как на ладони.
«Нельзя, Гришанька, поворачивать назад», — сказал он себе голосом отца. «Если побежишь — сожрёт».
Он спешился. Ноги почти подкосились. Каждая мышца кричала от перенапряжения. Гриша взял Вихря под уздцы, погладил влажную, дрожащую шею.
—Слушай меня, друг. Только вперёд. Только вперёд, слышишь? Шаг за шагом. Я с тобой.
Он ступил на первую доску. Древесина прогнулась с жалобным скрипом, и снизу, из тумана, донёсся тихий, мокрый чмокающий звук, будто что-то большое перевернулось в грязи.
Шаг. Ещё шаг. Каждая доска была испытанием. Они скрипели не от веса, а точно от прикосновения, оскверняющего их древний покой. Туман, неподвижный до этого, начал шевелиться. Не колыхаться от ветра, ветер стих. Он сгущался. У берегов стали проявляться странные очертания: тощие, измождённые руки из водорослей, пустые глазницы кочек, похожих на черепа.
А потом заговорила вода.
Сначала это был шёпот. Тот самый, из леса, но теперь он исходил со всех сторон, из самой толщи болота. Невнятное бормотание, ползучее, как тина. Потом в нём проступили слова.
«…зачем забрал… оставь это нам… глаза... не видно, ничего не видно...»
Голоса были знакомыми. Обрывки смеха деревенских ребятишек. Ворчание старухи-повитухи. Пение девушки у ручья, той самой, с глазами полными ужаса.
—Это не они, — скрипом выдавил из себя Григорий, впиваясь пальцами в поводья Вихря. — Это Оно. Не слушай.