Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 77)

Пока Уильям Питерс мечтал о тихом приюте для испытаний высокодозной химиотерапии, медицинский мир потрясло неожиданное и, казалось бы, совершенно не связанное с Питерсом и Фраем событие. В марте 1981 года в журнале Lancet группа врачей рассказала о крайне необычных случаях рака, называемого саркомой Капоши, у восьми молодых нь10-йоркских мужчин[751]. Это лениво растущее лиловое новообразование, названное в честь венгерского дерматолога XIX века, врачи давно знали: такие опухоли имели привычку вяло расползаться по коже части пожилых итальянцев. Лишь изредка болезнь принимала серьезное течение, чаще же считалась просто обнаглевшей родинкой или карбункулом. Однако все описанные в журнале случаи оказались практически неузнаваемой ее формой, тяжелой и бурно протекающей. Тела молодых мужчин быстро покрывались кровоточащими и метастазирующими иссиня-черными бляшками. Как выяснилось, все больные были гомосексуалами. Восьмой случай возбудил у врачей особые опасения и интерес: у этого пациента, помимо опухолей на голове и спине, развилась редкая разновидность воспаления легких – пневмоцистная пневмония, вызываемая грибом Pneumocystis carinii[752]. Вспышка одной странной болезни в группе молодых мужчин и сама по себе была событием из ряда вон, а уж встреча двух редких недугов наводила на еще более мрачные мысли: это не самостоятельные болезни, а какой-то синдром.

Вдали от Нью-Йорка, в Атланте, штат Джорджия, сотрудники Центра по контролю и профилактике заболеваний (англ. CDC) страшно удивились такому очагу неистовства Р. carinii. (CDC – государственное агентство, которое служит этаким медицинским радаром, обязанным засекать появление и пресекать распространение болезни, отслеживая его пути и закономерности.) Пневмоциста вызывает пневмонию у людей только в случае тяжелого ослабления иммунной системы. Основными ее жертвами становятся онкобольные, у которых химиотерапия уничтожила почти весь пул лейкоцитов, – де Вита наблюдал ее у пациентов с болезнью Ходжкина на фоне четырехкомпонентного режима. Новые же случаи пневмоцистной пневмонии казались совершенно необъяснимыми: все ее жертвы были молодыми и прежде здоровыми мужчинами, у которых вдруг почему-то отказала иммунная система.

К концу лета, когда прибрежные города изнемогали от жары, у экспертов CDC возникло ощущение, что в стране ни с того ни с сего развивается эпидемиологическая катастрофа. С июня по август 1981 года флюгер странных хворей вращался как бешеный: все новые и новые очаги пневмоцистной пневмонии, саркомы Капоши, криптококкового менингита и редких лимфом вспыхивали по всей Америке. Общим у всех этих болезней было лишь то, что они поражали преимущественно гомосексуальных мужчин с иммунной системой на грани коллапса. Журнал Lancet опубликовал письмо, где это состояние называли гей-обуслов-ленным синдромом[753]. Большинство предпочитало “иммунодефицит, ассоциированный с гомосексуальностью” (gay-related immune deficiency, GRID), ну а кто-то не гнушался “раком голубых”. Лишь в июле 1982-го, еще до выявления причины заболевания, оно получило стабильное современное название – синдром приобретенного иммунодефицита (СПИД)[754].

Загадочно сведенные в момент рождения СПИДа, траектории этого недуга и рака были обречены на многочисленные пересечения. Сьюзен Зонтаг, работая над очерками в своей квартире с видом на нь10-йоркские улицы, по которым бродил СПИД, немедленно провела символические параллели между этими напастями. В жестком эссе[755], ведущем диалог с ее ранней книгой, “Болезнь как метафора”, Зонтаг утверждала, что СПИД, как и рак, из биологической патологии превращается в социально-политическую категорию, насыщенную собственными карательными метафорами. Жертвы СПИДа, как и жертвы рака, были окутаны и парализованы этими метафорами: раздеты догола, как пациент в “Раковом корпусе” Солженицына, а затем насильно облачены в отвратительную униформу своей болезни. Стигмы рака – вину, тайну, стыд – слегка переработали и приспособили под СПИД, удесятерив их силу и действенность: теперь это были сексуальная вина, сексуальная тайна и сексуальный стыд. Если рак, как когда-то писала Зонтаг, воспринимался плодом дурного семени, пустившейся во все тяжкие биологической изменчивости, то СПИД виделся плодом семени зараженного, пустившейся во все тяжкие социальной изменчивости: мужчины, оторвавшиеся от актуальных обычаев общества, в духе раковых метастазов путешествовали с одного побережья на другое, неся в себе болезнь и опустошение. Так больные СПИДом лишались индивидуальности и мгновенно трансформировались в вымышленный архетип – молодого гея, только что из сауны, оскверненного и опустошенного распутством, прикованного теперь безымянным к больничной койке в Нью-Йорке или Сан-Франциско.

Зонтаг тревожили метафорические параллели, но в больничных палатах медицинские сражения с раком и СПИДом тоже велись параллельно. Среди врачей, первыми начавших принимать и лечить больных СПИДом, было немало онкологов. Об иммунодефиците часто сигнализировала саркома Капоши – взрывной вариант обычно вялого рака, внезапно поражающий молодые тела. В Сан-Франциско, эпицентре эпидемии, первым отделением, организованным специально для лечения больных СПИДом в 1981 году, стало саркомное подразделение клиники, которым руководили онколог Пол Волбердинг и дерматолог Маркус Конант. Волбердинг, можно сказать, олицетворял собой переплетение судеб этих двух недугов. Он учился на онколога в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, потом недолго изучал в лаборатории мышиные ретровирусы, но, разочаровавшись, переключился на клиническую онкологию.

Для Волбердинга, как и для его первых пациентов, СПИД и был раком[756]. Чтобы лечить больных саркомой, он позаимствовал из протоколов НИО кое-какие схемы химиотерапии[757]. Но помимо схем он позаимствовал у института и нечто куда менее осязаемое – дух и уклад[758]. В Больнице общего профиля Сан-Франциско, в конце длинного, выстеленного линолеумом коридора с голыми лампочками и облупившейся краской, Волбердинг со своей командой организовал первое в мире отделение для лечения больных СПИДом. Так называемое отделение $Б он создавал по образу и подобию онкологических отделений, которые видел во время стажировки. “То, что мы сделали, – вспоминал он, – было точной копией онкологического подразделения, но только с ориентацией не на рак, а на СПИД. <…> За образец действительно брали именно онкоотделения, где имеешь дело с комплексными заболеваниями, сопряженными со множеством психологических тонкостей и применением множества лекарств. Таким отделениям необходим квалифицированный и разноплановый персонал для ухода и психологической поддержки”[759].

Многие из санитаров были гомосексуалами и приходили в $Б ухаживать за своими друзьями, а по мере того как эпидемия набирала силу, нередко возвращались туда уже пациентами. Врачи здесь переизобретали медицину, натравливая всю свою смекалку на зловещий, таинственный недуг, который они не могли толком постичь – как не могли постичь и сообщество, ему подверженное. По мере того как палаты наполнялись больными со странными лихорадками неясного происхождения, правила отделения пересматривались, и вскоре в нем воцарилась та самая неортодоксальная атмосфера, что была так мила сердцам его обитателей. О фиксированных часах посещений никто уже не вспоминал. Друзьям, приятелям, любовникам и родственникам позволяли – и даже всячески в этом содействовали – ночевать на дополнительных койках, чтобы помогать пациентам пережить тяжкие горячечные часы. По воскресеньям один танцор из Сан-Франциско устраивал вычурные обеды с отбиванием чечетки, с боа из перьев и шоколадномарихуановым печеньем. Наверное, именно такие нововведения Фарбер и вообразить не мог, но для охваченного горем и страхом сообщества это была собственная, неповторимая интерпретация фарберовского принципа “тотальной заботы”.

Даже СПИД-активисты, выстраивая свою политику, переняли язык и тактику не у кого-нибудь, а у лоббистов от онкологии, а затем оптимизировали этот язык в соответствии с собственными нуждами и новой реальностью. В январе 1982-го, когда кривая заболеваемости СПИДом круто летела вверх, шестеро мужчин основали волонтерскую организацию “Угроза здоровью геев”, боровшуюся со СПИДом путем пропаганды, лоббирования, публичных кампаний и протестов[760]. Первые волонтеры паслись перед входами в бары, сауны и на дискотеки по всей стране, собирая пожертвования и распространяя постеры с информацией. Организация координировала невиданные усилия по информированию народа о СПИДе из осыпающегося здания в районе Челси. Это были ласкериты от СПИДа, только что без серых костюмов и жемчугов.

Тем временем в лаборатории парижского Института Пастера происходил судьбоносный научный прорыв в понимании эпидемии СПИДа. В январе 1983 года исследовательская группа Люка Монтанье обнаружила в биоптатах лимфоузлов молодого гомосексуала с саркомой Капоши и скончавшейся от иммунодефицита уроженки Заира признаки вируса[761]. Вскоре Монтанье пришел к выводу, что это РНК-вирус, способный преобразовывать свои гены в ДНК и встраивать их в геном человека, то естьретровирус. Монтанье назвал его ВАИД – вирус, ассоциированный с иммунодефицитом, – и выдвинул предположение, что именно он вызывает СПИД.