Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 76)
В 1982 году Фрай принял на работу Уильяма Питерса, молодого врача из Нью-Йорка[743]. Питерс был восходящей академической звездой. Он выпустился из Университета штата Пенсильвания с тремя дипломами – по биохимии, биофизике и философии, – а затем проторил себе путь через Колледж терапевтов и хирургов при Колумбийском университете сразу к двум степеням – доктора медицины и доктора философии. Приятный в общении, целеустремленный, заряженный энтузиазмом и амбициозный Питерс считался самым способным капралом в младших воинских подразделениях Института Фарбера. Между ним и Фраем чуть ли не сразу установился личностный контакт, очень похожий на теплые отношения отца с сыном. Питерса инстинктивно привлекали репутация, изобретательность и неортодоксальные методы Фрая, а Фрая – энергия и энтузиазм Питерса. Каждый видел в другом более раннюю или более позднюю инкарнацию самого себя.
По четвергам сотрудники и преподавательский состав Института Фарбера собирались в конференц-зале, символически размещенном на самом верхнем, 16-м этаже. Из больших окон открывался вид на вечнозеленые бостонские болота, а покрытые светлым глянцевым лаком деревянные стеновые панели создавали впечатление залитого светом ларца, подвешенного в воздухе. Собравшимся подавали ланч, и ларец запирался. Это было время академических раздумий, воспаряющих над повседневной лабораторно-клинической суетой нижних этажей.
На одной из таких встреч Фрай и начал знакомить сотрудников с идеей высокодозной комбинированной химиотерапии при поддержке ауто-ТКМ. Осенью 1983 года он пригласил выступить Говарда Скиппера, того самого “мышиного доктора”, который так сильно повлиял на ранние работы Фрая[744]. На своих мышиных моделях Скиппер постепенно двигался по пути наращивания доз цитотоксичных препаратов и теперь с энтузиазмом говорил об исцеляющем потенциале высокодозных режимов. Следующий спикер, Фрэнк Шабель, показал на примере мышиных опухолей, что сочетания препаратов в дозах, превышающих летальные для костного мозга, действуют синергично. Его лекция, как вспоминал Питерс, оказалась особенно будоражащим, “судьбоносным событием”[745]. Фрай вспоминал, что, когда Шабель умолк, аудитория буквально загудела от восторга. Шабеля окружили молодые энтузиасты, завороженные его идеями. Среди них был и Билл Питерс.
Но чем крепче становилась уверенность Фрая в высокодозной терапии, тем меньше надежд на нее возлагала часть его окружения. Джордж Канеллос, например, с самого начала был настороже[746]. Высокий, поджарый Канеллос слегка сутулился и говорил властным басом. Он принадлежал к числу старейших сотрудников НИО, заставших первые бурные институтские деньки в 1960-х, и по статусу был близок к Фраю. Однако, в отличие от Фрая, Канеллос трансформировался из защитника в противника высокодозной химиотерапии – отчасти потому, что одним из первых заметил ее губительный долгосрочный эффект. По мере нарастания дозы некоторые препараты настолько сильно повреждали костный мозг, что со временем такие режимы могли вызывать миелодисплазию, тот самый предраковый синдром, склонный перерастать в лейкемию. Лейкемии, рождавшиеся из пепла выжженного химиотерапией костного мозга, несли такие гротескные и необычные мутации, что обретали устойчивость ко всем ядам – будто закалялись в том первом пламени до бессмертия.
Институт разделился на два противоборствующих лагеря. В одном находились сторонники Фрая, в другом – Канеллоса. Но энтузиазм Фрая и Питерса не угасал. В конце 1982-го Питерс под руководством Фрая разработал подробный протокол для испытаний режима STAMP, и через несколько недель экспертный совет института дал ему зеленый свет. “Мы выходили на финишную прямую, – вспоминал Питерс. – А вела нас вера в то, что мы вот-вот изменим историю”[747].
Первой пациенткой, которой предстояло “изменить историю” с помощью STAMP, стала 30-летняя дальнобойщица из Массачусетса, больная раком молочной железы, – угрюмая, решительная здоровенная женщина, закаленная суровой культурой грузовых стоянок и автострад [748]. Ее неоднократно пытались лечить всевозможными стандартными и более агрессивными сочетаниями препаратов. Опухоль – рыхлый воспаленный диск диаметром почти шесть сантиметров – отчетливо выпирала из грудной стенки. Однако, “провалив” все традиционные подходы, для института она превратилась в невидимку. Случай сочли настолько безнадежным, что вычеркнули из всех экспериментальных протоколов. Когда она завербовалась в исследование режима Питерса, никто и не думал возражать.
Пересадка костного мозга началась, разумеется, с его извлечения. Утром Питерс отправился в лейкозное отделение и вернулся с ворохом игл для забора костного мозга. Потом отвез свою пациентку в операционную соседней больницы Бет-Изрейел (в самом Институте Фарбера операционных не было) и, вонзив стальной стержень в бедро больной, начал вытягивать клетки костного мозга. Эту операцию он производил неоднократно, и вскоре бедро покрылось красными отметинами. С каждым движением поршня в шприце появлялись капли мутной красноватой жидкости.
А потом разразилась катастрофа: когда Питерс засасывал в шприц очередную порцию мозга, игла треснула… и обломок стального стержня остался глубоко в бедре пациентки. В операционной воцарился сущий ад. Медсестры в панике обзванивали все этажи, умоляя хирургов прийти на помощь. Через час, вооружившись парой ортопедических щипцов, Питерс извлек иглу.
Лишь вечером его наконец накрыло осознание произошедшего: эксперимент висел на волоске. “Важнейшие испытания интенсификации химиотерапии чуть не сломали хребет о старую иглу!” – сетовал он[749]. Для Питерса и Фрая происшествие стало очевидной метафорой устаревшего, проржавевшего положения вещей. Священную войну с раком вели трусоватые врачи, не желавшие выжать из химиотерапии весь ее потенциал, со старым тупым оружием наперевес.
Через несколько недель после первоначальной суматохи жизнь Питерса вошла в относительно стабильную рутину. Каждое утро, избегая Канеллоса и прочих ворчливых скептиков, он обходил своих пациентов в дальнем конце 12-го этажа, где специально под испытания выделили несколько палат. А вечера проводил дома, где под сериал “Театр шедевров”
Новой пациентке было всего 36. Очаровательная и изысканная, она была скручена в перенапряженную пружину годом битвы с болезнью. Ее мать умерла от агрессивного рака молочной железы, упрямо не поддававшегося традиционной терапии, и пациентка была убеждена, что ее недуг окажется столь же свирепым и стойким. Ей хотелось жить, и потому она желала получить самое агрессивное лечение сразу же, ведь все щадящие попытки наверняка закончатся ничем. Когда Питерс предложил ей принять участие в STAMP, она без колебаний ухватилась за эту возможность.
Пожалуй, за всю историю института ни за одним пациентом не наблюдали так пристально, как за ней. На счастье Питерса, химиотерапия и трансплантация прошли гладко. На седьмой день после высокодозной химиотерапии, торопливо спустившись в подвал, чтобы посмотреть на первые после лечения рентгеновские снимки ее грудной клетки, Фрай и Питерс обнаружили, что их опередили. В кабинете вокруг пленок толпились любопытные ученые – ни дать ни взять суд присяжных. При ярком флуоресцентном свете был очевиден выраженный ответ на лечение. Скопление метастазов в легких уменьшилось, и даже разбухшие соседние лимфоузлы заметно съежились. Питерс назвал это “самой красивой ремиссией, какую только можно вообразить”[750].
Шли недели и месяцы. Питерс лечил новых больных и получал новые красивые ремиссии. К лету 1984-го база данных по случаям химиотерапии с ауто-ТКМ разрослась настолько, что можно было выявлять закономерности. Осложнения подхода STAMP оказались предсказуемо жуткими: почти смертельные инфекции, тяжелая анемия, пневмонии и кровоизлияния в сердце. Но за тучами снимков, анализов и томограмм Питерс с Фраем все же видели проблески света. У них сложилось впечатление, что ремиссии после STAMP более стойкие, чем после традиционной химиотерапии. Пока что это было лишь впечатление, в лучшем случае – прикидка. Доказать же ее Питерс мог лишь с помощью рандомизированного исследования. В 1985-м с благословения Фрая он покинул Бостон, чтобы развернуть программу STAMP при Дюкском университете в Северной Каролине. Ему хотелось сменить фарберовскую “скороварку” на спокойную, размеренную академическую обстановку, в которой можно будет мирно вести клинические исследования.