Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 108)
Мир канцерогенов вокруг нас тоже не статичен. Мы вечно упражняемся в химии: научившись выделять и очищать всевозможные молекулы, заставлять их реагировать друг с другом для получения новых, удивительных веществ, мы раскрутили вокруг себя новую химическую вселенную. Наши тела, наши клетки, наши гены вновь и вновь погружаются в изменчивый поток молекул – пестицидов, фармпрепаратов, гормонов, пластмасс, косметических средств, пищевых продуктов – и непривычных форм электромагнитного излучения. Какие-то из этих факторов неизбежно будут канцерогенными. Мы не можем отказаться от нового мира, а значит, наша задача – бдительно просеивать все новое, отделяя канцерогены от безобидных и полезных вещей.
Но легче сказать, чем сделать. В 2004 году волна первых, недостаточно подкрепленных фактами научных сообщений заставила предположить, что мобильные телефоны испускают радиоволны, вызывающие смертельную разновидность опухоли мозга – глиому. Глиомы появлялись в той же половине головы, к которой обычно прикладывали телефон, и это лишь укрепляло гипотезу. Средства массовой информации подняли панику. Но было ли использование мобильных телефонов и развитие глиом ложно истолкованным совпадением массовой привычки и редкого заболевания – или же эпидемиологи просмотрели новые “капроновые чулки” цифровой эры?
В том же году британские ученые запустили гигантское исследование, призванное подтвердить зловещее предположение. Исследование сравнивало “случаи” (пациентов с глиомами) и “контроль” (людей без глиом) по параметру использования мобильного телефона. Результаты исследования, обнародованные в 2006 году, казалось, подтверждали повышенный риск развития правосторонней опухоли мозга у пациентов, державших телефон у правого уха. Однако более детальная оценка данных выявила странную закономерность: привычка прикладывать телефон к правому уху снижала риск образования левосторонней опухоли. Простейшим объяснением этого феномена было искажение памяти: пациенты с уже поставленным диагнозом невольно преувеличивали частоту использования телефона с пораженной стороны и избирательно забывали, что с другой его тоже держали. Когда авторы исследования сделали поправку на эту ошибку, связь между глиомой и мобильным телефоном улетучилась. Специалисты по онкопрофилактике и подростки, приросшие к своим телефонам, могли торжествовать – но, правда, недолго: к моменту завершения исследования рынок наводнили телефоны нового типа, так что свеженькие отрицательные результаты тут же перекочевали в разряд сомнительных.
История с мобильными телефонами – отрезвляющее напоминание о том, что для оценки любого потенциального канцерогена необходима методологическая строгость. Тревожность по поводу рака раздувать легко, а вот выявлять истинный канцероген, определять степень риска при разумном его дозировании и обращении с ним, сокращать контакты людей с этим канцерогеном научными и юридическими мерами – одним словом, сохранять наследие Персиваля Потта – куда как сложнее.
“Рак на сломе эпох, – говорил онколог Харольд Берштейн, – обитает между обществом и наукой”. Это означает, что мы должны решать не одну проблему, а сразу две. Первая, “биологическая проблема” рака, предполагает “применение фантастического подъема научного знания <…> для победы над этой древней и страшной болезнью”. Но вторая, “социальная проблема”, не менее остра: она требует от нас противостоять обычаям, ритуалам и моделям поведения, вшитым прямо в сердцевину нашего общества и во многом определяющим нас самих: они касаются того, что мы едим и пьем, что производим и выделяем в окружающую среду, когда предпочитаем заводить детей и как стареем.
Тринадцать гор
Любой недуг – проблема музыкальная, – так говорил Новалис, – и любое исцеление – музыкальное решение.
Революцию в онкологических исследованиях можно свести к единственному утверждению: рак по сути своей – болезнь генетическая.
Когда летом 2004 года я начинал писать эту книгу, меня часто спрашивали, как я собираюсь ее закончить. Обычно я отмахивался от вопроса. “Сам не знаю, – уклончиво отвечал я. – Пока не уверен”. По правде говоря, я был уверен, хотя мне и не хватало мужества признаться в этом самому себе: книга завершится смертью Карлы от рецидива болезни.
Я ошибся. В июле 2009-го, ровно через пять лет после того, как я направил микроскоп на костный мозг Карлы и подтвердил ее первую ремиссию, я подъехал к ее дому в Ипсвиче с букетом цветов. Утро выдалось пасмурным, изнуряюще душным: коричневатосерое небо грозило разразиться дождем, но так ничего и не происходило. Перед тем как выехать из больницы, я наскоро просмотрел свою первую запись о появлении Карлы в больнице, сделанную в 2004-м. Со стыдом я вспомнил, что не верил тогда в способность этой пациентки пережить даже первый этап химиотерапии.
Но Карла справилась. Ее изматывающая личная война наконец закончилась. При остром лейкозе пять лет ремиссии, в общем-то, равнозначны излечению. Я вручил Карле азалии, а она стояла и молча смотрела на них, ошеломленная грандиозностью одержанной победы. С головой погруженный в работу, я целых два дня не мог уведомить пациентку, что биопсия костного мозга снова не выявила никаких признаков рака. Карла знала от медсестры, что результаты получены, и мое промедление прогнало ее по всем кругам ада: за сутки она окончательно убедила себя в том, что лейкемия вернулась и мое молчание предвещает верную смерть.
Онкологов с их пациентами связывают какие-то мощные субатомные силы. Победа Карлы стала и моей победой, пусть и куда менее великой, чем для нее. Пока я сидел за столом, Карла налила себе стакан воды прямо из-под крана. Ее лицо сияло, и казалось, что за слегка прикрытыми глазами мелькали кадры пережитого ею в те пять лет. Ее дети играли со скотч-терьером в соседней комнате, блаженно не ведая о знаковой дате в биографии матери. Все это было к лучшему. “Цель моя, – заключала Сьюзен Зонтаг в своей книге «Болезнь как метафора…», – состояла в том, чтобы унять воображение, а не разжигать его”[986]. Такой же была и цель моего визита. Я должен был объявить своей пациентке, что с ее болезнью покончено, вернуть ее к нормальной жизни, разорвав болезненные узы, что связывали нас пять долгих лет.
Я поинтересовался у Карлы, как ей удалось пережить весь этот кошмар. В то утро дорога от клиники до ее дома заняла у меня полтора часа сплошных пробок. Не представляю, как она справлялась в то первое тяжкое лето: добиралась до больницы, несколько часов ждала результаты анализов и, выяснив, что клеток крови слишком мало для безопасного введения химиопрепаратов, возвращалась домой, а утром ехала в больницу – чтобы все повторилось вновь…
“У меня не было выбора, – ответила Карла, полубессознательно поворачиваясь к двери, за которой играли дети. – Друзья часто спрашивали, ощущаю ли я себя выбитой болезнью из нормальной жизни. Я отвечала им одно и то же: для того, кто болен, новая норма
До 2003 года ученые знали, что принципиальное отличие ненормальности раковой клетки от нормальности обычной состоит в накоплении мутаций в генах
Проект “Геном человека”, посвященный полному прочтению (секвенированию) нормального человеческого генома, завершился в 2003 году[987]. Он передал эстафету новым проектам, включая один, не столь нашумевший, но гораздо более сложный, преследующий цель полностью секвенировать клеточные геномы разных типов рака[988]. По завершении программа “Атлас ракового генома” (АРГ) во много раз превзойдет масштабом “Геном человека”. В ней участвуют десятки научных коллективов из разных уголков мира. Список новообразований, подлежащих полногеномному анализу, открыли глиобластома (опухоль мозга), рак легких, яичников и поджелудочной железы. Последовательности ДНК аномальных, раковых геномов, получаемые в ходе этого проекта, сравнивают с уже известной последовательностью нормального человеческого генома.
По словам Фрэнсиса Коллинза, руководителя “Генома человека”, результатом нового начинания должен стать “колоссальный атлас” рака, где будут собраны все гены, мутирующие в самых распространенных злокачественных опухолях. “В случае применения к пятидесяти самым распространенным типам рака, – говорит Коллинз, – эта программа превзойдет десять тысяч проектов «Геном человека», если считать по общему объему ДНК, который придется секвенировать. Поэтому мечту следует соразмерять с амбициозной, но реалистичной оценкой открывающихся научных возможностей для ведения более хитрой войны”[989]. Единственная метафора, подходящая для описания этого проекта, – геологическая. Вместо того чтобы разведывать рак ген за геном, АРГ наносит на карту весь его генетический ландшафт: полноразмерное прочтение геномов нескольких типов опухолей выявит в итоге