Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 87)

– Это не будет продолжаться, друг мой. Либо чертов дьявол заберет свою добычу, либо Жюль де Гранден восторжествует. Первое может произойти; но моя ставка на то, что произойдет второе.

– Но, ради Господа! Что мы можем сделать?

– Мы можем многое сделать для Господа, друг мой, и Он может многое сделать для нас, если на то будет Его воля. Что мы можем сделать, мы сделаем; не больше, конечно, но и не меньше. Но пожалуйста, друг мой Троубридж, умолите прекрасную Нору приготовить нам на ужин большой яблочный пирог, так как я, без сомнения, приведу домой гостя. Я, спешу, тороплюсь, лечу в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться с джентльменом, с которым я познакомился на встрече медицинского общества в тот вечер. Я вернусь, когда вернусь, но, если не успею на ранний ужин, это не будет ошибкой Жюля де Грандена. Adieu, друг мой, и, может быть, мне повезет в моем деле! Cordieu, мне это необходимо!

– Доктор Троубридж, могу я представить вам доктора Вольфа? – сказал этим вечером де Гранден, посторонившись, чтобы позволить высокому, великолепно скроенному молодому человеку прошествовать через двери моего кабинета. – Я привез его из Нью-Йорка, чтобы поужинать с нами и… возможно… помочь нам в том, что мы должны предпринять сегодня ночью.

– Как дела, доктор Вольф? – формально ответил я, пожимая руку моего гостя, но с любопытством посмотрев на него. Каким-то образом имя, данное де Гранденом, показалось мне не совсем ему подходящим. Он был высок, на несколько дюймов выше шести футов, с очень широкими плечами и необычайно мощной грудной клеткой.

Его лицо, непропорционально большое даже для его большого тела, было скуластым и необычайно широким, с потрясающе прямоугольной челюстью; а глубокие, горящие глаза под нависшими бровями были до дрожи пронзительными. В бесстрастном благородстве и непоколебимой целостности этого лица было что-то, что напомнило мне об особенностях центральной аллегорической фигуры в шедевре Франца Штука «Война»[222].

Что-то из моих мыслей, должно быть, отразилось во взгляде, потому что молодой человек заметил это, и улыбка быстро осветила его суровое лицо, но в одно мгновение оно снова стало бесстрастным.

– Моя фамилия – уступка цивилизации, доктор, – сообщил он мне. – Я начал жизнь под несколько нетрадиционным прозванием Джонни Кэли Вольф[223], но это казалось мне не подходящим для окружающей среды мужественного человека, поэтому я сократил имя до его минимального общего разделителя. Я – чистокровный дакота[224], знаете ли.

– Действительно? – ответил я равнодушно.

– Да. Я стал гражданином несколько лет тому назад, потому что есть определенные ограничения для людей моего народа, которые сохраняют свою племенную преданность, что сильно помешало бы мне в жизни. Мой отец стал богатым по щедрой милости белого человека и благодаря требованиям растущего освоения нефтяных месторождений. Он правильно рассудил, чтобы я получил образование в Восточном университете, а не в одном из индейских учебных заведений. Мой дядя был туземным врачевателем, и мне предстояло идти по его стопам, но я решил применить научную медицину белого человека к моим народным знаниям. К медицине я обратился в ту пору, как был мальчишкой и помогал хирургу. Я получил лицензию на практику в четырнадцать лет и занимался исследованием болезни легких, когда в Европе вспыхнула большая ссора. – Он снова улыбнулся, немного мрачно. – Знаете ли, мои люди были обречены на довольно кровавую работу в старые времена, и я полагаю, что зов предков был слишком сильным для меня. Во всяком случае, я был в канадской форме и за границей в течение двух месяцев после призыва в войска доминиона, и целых три года находился в гуще событий с англичанами. Когда мы вошли, я перешел в AEF[225] и закончил свою военную карьеру под шрапнелью в Аргоне. Сейчас у меня три серебряные кости в каждой ноге, и каждый месяц я получаю половинную компенсацию от правительства. Я отправляю чек в фонд, чтобы помочь бывшим индейским ветеранам армии, которые не обеспечены акциями «Стандарт Ойл», как я.

– Но вы сейчас практикуете в Нью-Йорке, доктор? – спросил я.

– Только как студент. Я занимаюсь в специальной аспирантуре заболеваниями легких и полиомиелитом. Как только мои исследования закончатся, я уеду на запад, чтобы посвятить свою жизнь и знания сражению с этими двумя людскими бедствиями.

– Именно так, – вмешался де Гранден, не в силах больше воздерживаться от участия в разговоре. – У нас с доктором Вольфом было много интересных тем, на которые можно было говорить во время нашей поездки из Нью-Йорка. Друг мой Троубридж, а теперь, если все готово, мы поедим?

Молодой индеец оказался очаровательным собеседником. Тонко образованный и высококультурный, он отличался необычайным мастерством рассказчика. Его реальные истории о «давно забытой» титанической битве на Марне[226]; о ночных рейдах в окопах и отчаянных рукопашных боях в черноте нейтральной зоны; о грязи и крови; о тихом героизме перевязочных станций; о призрачных армиях, которые сплотились на помощь англичанам при Монсе[227], – были яркими, как сцены какого-то старого испанского гобелена.

Ужин уже давно закончился, пробило одиннадцать часов, а мы засиделись за нашими сигарами, ликерами и кофе в гостиной. Тут де Гранден вернул нас назад из 1915-го года, поспешно взглянув на свои наручные часы.

– Parbleu, друзья мои, – воскликнул он, – мы опаздываем, а нам предстоит отчаянный эксперимент, прежде чем луна пройдет через меридиан. Пойдемте, давайте займемся работой.

Я с изумлением посмотрел на него, но молодой индеец, очевидно, понял смысл, потому что пожал широкими плечами и последовал за моим миниатюрным компаньоном в зал, где у стены в прихожей стояла большая кожаная сумка, свидетельствующая о том, что она сопровождала своего владельца по Фландрии и Пикардии.

– Что у нас в программе? – спросил я, отстав от них, но де Гранден сунул шляпу и пальто мне в руки, воскликнув:

– Мы снова едем к мадам Четвинд, друг мой. Помните, что вы видели вчера ночью? Cordieu, спустя час вы увидите то, что не придется видеть многим, или Жюль де Гранден ошибается!

Погрузив моих спутников на заднее сиденье, я вырулил и поехал сквозь неподвижную лунную ночь в коттедж Четвиндов. Через полчаса мы спокойно вошли в дом с помощью дубликата ключа де Грандена и снова заняли пост в затемненной гостиной.

Одно слово, брошенное Вульфу де Гранденом – и молодой индеец, взяв свой потертый багаж, вышел из дома и остановился на крыльце. На мгновение я увидел его силуэт через стеклянную панель двери, затем потерял из виду – так как вынужден был обернуться, чтобы взглянуть на лестницу, по которой, как я знал, спустится Айдолин Четвинд, чтобы исполнить нечестивый обряд тайного поклонения.

Тикающие стрелки маленьких золоченых часов на каминной полке звучали слишком громко в тишине дома; кое-где доска скрипела и трещала при постепенном понижении температуры; где-то снаружи уныло и протяжно взвыл автомобильный клаксон. Я чувствовал, пока сидел в ожидании в темной зале, как мои нервы постепенно напрягаются, словно струны скрипки, когда музыкант подтягивает их перед игрой, и мурашки от ужаса преследуют друг друга вдоль всего позвоночника и спускаются по плечам.

Маленькие французские часы пробили двенадцать резких серебристых курантов. Он пришел, этот отвратительный час, который не принадлежит ни дню, который умер, ни новому дню, шевелящемуся в утробе Времени, и который мы называем полуночью из-за отсутствия лучшего термина. Бледный луч луны медленно скользнул в окно сквозь оконные стекла к индийской статуе, и на лестнице над нами прозвучали легкие, прерывистые шаги.

– Mon Dieu, – горячо прошептал де Гранден, – помоги мне, чтобы я не ошибся в моих расчетах!

Он поднялся со стула и пристально посмотрел на прекрасную спящую женщину, которая следовала своим путем к отвратительному идолу, затем мягко шагнул к переднему окну и слегка постучал пальцем по раме.

Снова мы увидели, как Айдолин Четвинд простерлась у ног черной статуи; снова ее трепещущий, затаивший дыхание голос умолял злую тварь забрать ее душу и уничтожить ее тело. Затем, – так слабо, что я едва услышал это из-за гудения слов молящейся женщины, – входная дверь мягко щелкнула и распахнулась на своих петлях.

Молодой доктор Вольф, когда-то Джонни Кэли Вольф, лекарь-дакота, вошел в лунный зал.

Теперь я понял, почему он скрылся в тени крыльца, когда вышел из дома. Исчезла его стильная американская одежда, исчезла великолепная изысканность. Это был не высокообразованный, культурный врач и студент, который вошел в дом Четвиндов, а лекарь первозданной расы Америки во всем своем традиционном обличье. Он был до пояса обнажен, его бронзовый торс сверкал, как только что отлитый металл из печи. Длинные, облегающие брюки с бисером и мокасины его предков красовались на ногах. На голове – убор индейского воина из орлиных перьев, а лицо раскрашено чередующимися белыми, желтыми и черными полосами. В одной руке – бычий тамтам, а в глубоких мерцающих глазах – ужасная, смертоубийственная серьезность его народа.

Он величественно прошествовал по коридору, остановился за три-четыре шага позади женщины с распростертыми объятиями, затем, подняв тамтам над головой, резко ударил в него костяшками пальцев.