Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 86)

Я несколько раз моргнул, уверенный, что стал жертвой какой-то оптической иллюзии из-за игры лунных лучей на черном силуэте статуи, но звуки с лестницы заставили мой взгляд метнуться вверх.

Легкие и прерывистые, но, несомненно, приближающиеся, мягкие шаги звучали на непокрытых ковром ступеньках лестницы, – ближе, ближе, пока высокая, медленно движущаяся фигура не попала в зону нашего обзора.

Одетая от груди до коленей в прозрачную черную шелковую ночную сорочку, в сандалиях с золотыми перемычками на обнаженных ножках, с черной вуалью на лице, Айдолин Четвинд медленно и очень осторожно спускалась по лестнице, поскольку вуаль мешала ей видеть. Одна рука была вытянута вперед, ладонью вверх, пальцы прижаты друг к другу; в другой она держала пучок из семи палочек зажженного, дымящегося китайского трута, заложенных между пальцами. И тяжелые, необычайно сладкие пары из китайских свечек медленно поднимались вверх, окружая ее голову нимбом, как зловещим облаком.

Прямо перед черным изображением индийской богини, к которому она подошла медленным, осторожным шагом, она остановилась, склонившись, а затем поставила трутовые палочки в крошечную миску с песком, что стояла у ног статуи. Сделав это, она медленно отступила на пять шагов, сняла позолоченные сандалии, сдвинула обнаженные ноги, а затем внезапно упала на колени.

Как ни странно, обычно замечают именно пустяки среди более важных событий; и я заметил, что, когда она встала на колени, вместо того, чтобы вытянуть ступни назад, она опустилась именно на пальцы ног.

Мгновение она оставалась на коленях прямо перед черным изображением, которое уже было окружено сильным облаком розового дыма; затем, судорожным жестом сорвала вуаль с лица, спустила сорочку с груди, подняла руки и скрестив их, ладонями вперед, передо лбом, склонилась долу, пока скрещенные руки и лоб не коснулись навощенных досок пола. Некоторое время она оставалась в позе полного самоуничижения, затем поднялась, высоко подняла руки над головой, скрестила их перед лицом и снова бросилась на пол в полной прострации.

Снова и снова она повторяла это коленопреклонение быстрее и быстрее, пока не начала качаться вперед – назад тридцать или сорок раз в минуту, и мягкое похлопывание рук по полу не начало отбивать ритмичную барабанную каденцию[221]. Началось прерывистое пение в нетерпеливых коротких вдохах:

Хо, Деви, супруга Шивы и дочь Химавата! Хо, Шакти, основа плодородия Вселенной! Хо, Деви, Богиня; Хо, Гаури, Желтая; Хо, Ума, Яркая; Хо, Дурга, Недоступная; Хо, Чанди, Жестокая; Прислушайся к моей мантре! Хо, Кали, Черная, Хо, Кали, Шестирукая и ужасная, Хо, Ты, на чьей талии висит пояс человеческих черепов, словно драгоценный кулон; Хо, Злой Образ Разрушения…

Она на мгновение сделала паузу, – казалось, проглотила нарастающий трепет, – выдохнула, как робкий, но решительный ныряльщик перед броском в озеро с ледяной водой, и затем продолжила:

Ты возьми душу и тело этой женщины, распростертой перед Тобой; Ты возьми тело ее и дух, Свободно и добровольно предложенный, Заключи ее тело, душу и дух В Твое божество, чтобы укрепить Тебя в делах Твоих. Свободно она дает это Тебе, Божественная Разрушительница, Свободно, по своей воле и без оговорок, Не спрашивая, но становясь Частью Тебя и Твоей высшей злобы. Хо, Кали ужасной формы, Хо, Злой Образ Разрушения, Ты, пожирающий все, что добро, Хо, распространитель всего, что злобно, Прислушайся к моей мантре!

– Grand Dieu, прости ее непробудное невежество, – она не ведает, что говорит! – пробормотал де Гранден рядом со мной, но не сделал никакого движения, чтобы остановить ее в ее святотатстве.

Я поднялся со стула, чтобы схватить бешеную женщину и поднять с колен, но он удержал меня за локоть и посмотрел на меня с ужасом.

– Не сейчас, глупец! – велел он шипящим шепотом.

И поэтому мы наблюдали за ужасной церемонией до конца.

В течение четверти часа Айдолин Четвинд продолжала свои поклоны перед языческим идолом и потому, что облака, дрейфующие по лику Луны, совершали игру с потоком света через окно зала, или из-за того, что мои глаза устали от напряжения, наблюдая за зрелищем передо мной, – мне казалось, что в углах комнаты скопились темная мгла, которая колыхалась, как соболиная пелерина под ветром, пока почти не окутала приседающую женщину, а затем снова отступила.

Три или четыре раза я замечал это явление. Тогда, когда я почти наверняка не был подвержен игре освещения или воображения, луна, безмятежно плавающая на осеннем небе, вышла за линию окна, – и снова тень заполнила зал. И миссис Четвинд в последний раз склонилась до пола, издала слабый, протестующий короткий звук, похожий на стон или всхлип, и легла там, безжизненная, у подножия ужасного изображения; ее белые руки и ноги, выступающие из черных складок сорочки, смотрелись пятнами бледного света на темном полу.

Я снова поднялся, чтобы забрать ее, но снова де Гранден сдержал меня.

– Еще рано, друг мой, – прошептал он. – Мы должны посмотреть, как этот трагифарс завершится.

Несколько минут мы сидели в абсолютной тишине. Затем, содрогнувшись, миссис Четвинд очнулась, медленно-медленно поднялась на ноги, обулась в сандалии и неуверенно направилась к лестнице.

Быстро и безмолвно, как кошка, де Гранден метнулся через комнату, прошел в трех футах от женщины и, схватив легкое кресло, вытолкнул его вперед, чтобы одна из ножек преградила ей путь.

Нисколько не меняя курса, не ускоряя шага и не останавливаясь, молодая женщина столкнулась с препятствием и упала бы, если бы де Гранден так же быстро не убрал кресло. Ни на что не обращая внимания, без вскрика боли, хотя этот контакт, должно быть, причинил ей боль, даже не взглянув на маленького француза, который стоял на расстоянии вытянутой руки от нее, женщина подошла к лестнице, нащупала одну, потом вторую ступеньку и начала медленно подниматься.

– Très bon! – пробормотал де Гранден, поставил кресло на свое место и, крепко держа мой локоть, проводил меня по коридору через входную дверь.

– Что, ради всего святого, это значит? – потребовал объяснений я, когда мы вернулись в машину. – Из того, что я только что увидел, я бы не стал сомневаться в подписании документов о заключении миссис Четвинд в учреждение для сумасшедших – женское страдание от мазохистской мании, без сомнения. Но почему же вы пытались нагнать ее со стулом?

– Мягче, друг мой, – ответил он, взял гадкую французскую сигарету и яростно запыхтел. – Отправив эту бедную девушку в сумасшедший дом, вы совершили бы страшное преступление, не меньше. Нормальной она не является, но ее аномалия полностью субъективна. Что касается стула, это был тест ее состояния. Как и у вас, у меня был слабый страх, что ее действия были вызваны некоторым умственным расстройством, но заметили ли вы ее походку? Parbleu, это была походка человека, находящегося в сознании? Я говорю – нет! И стул доказал это. Когда она наткнулась на него, хотя это, должно быть, вызвало в ее нежном теле боль, она не дрогнула и не закричала. Механизм, который передавал ощущение боли от ее ножки до мозга, действительно страдал от короткого замыкания. Мой друг, девушка была совершенно невосприимчива к внешнему миру. Она была, – как вы это говорите…

– Загипнотизирована? – предположил я.

– Гм, возможно. Что-то вроде того. Хотя контролирующий агент был далеко, – но не так, как вы это видели в психологической лаборатории, друг мой.

– Затем…

– Затем – нам не следует размышлять слишком глубоко, пока у нас не будет больше доказательств, чтобы понять загадочную картину этого дела. Завтра утром, пожалуйста, давайте навестим мадам Четвинд.

Мы ее навестили. Пациентке стало значительно хуже. Большие бледно-лиловые круги проступили под глазами, а ее лицо, которое я считал бледным, – стало бледнее, чем прежде. Она была настолько слаба, что едва могла поднять руку в знак приветствия, и ее голос был едва ли громче шепота. На левой ноге, сразу над малоберцовой мышцей, большой фиолетовый синяк свидетельствовал о столкновении со стулом. Повсюду в красивом, уютном маленьком коттедже висел слабый аромат сожженных палочек.

– Послушайте, друг мой, – шепотом сказал де Гранден, когда мы спустились по лестнице, – посмотрите на отметку, которую вы сделали за головой статуи вчера.

Я остановился перед ужасной тварью, прикрыл один глаз и перевел взгляд с ее заостренной головы к царапине, которую сделал на деревянной панели. Затем с изумлением повернулся к моему спутнику. Либо мой глаз был неточным, либо я сделал неправильные измерения накануне. Согласно вчерашней метке на деревянной панели, статуя выросла на два дюйма.

Де Гранден встретил мой озадаченный взгляд непоколебимо, и ответил на мой невысказанный вопрос:

– Ваш глаз не обманывает вас, друг мой; адское изображение увеличилось.

– Но… но, – пробормотал я, – этого быть не может!

– Тем не менее, это так.

– Но, боже мой, если так будет продолжаться…