Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 66)

Молодой человек не ждал второго приглашения, и отправился по дороге со скоростью, которая привела бы его к определенной неприятности, если бы ему встретились полицейские.

– Итак, что за чертовщина творится? – спросил я. – Я знаю Джонсона, директора похоронного бюро, ну, и я всегда думал, что у него была довольно спокойная толпа мальчиков, но если этот парень не выпил какой-нибудь сильный ликер, я буду…

– Не обязательно, друг мой, – прервал меня де Гранден. – Я думаю, что не столь невероятно то, что он сказал, а это трезвая правда. Вполне возможно, что мертвецы сегодня ходят по этой дороге.

Я вздрогнул как от холода, когда он сделал свое последнее утверждение, но не стал требовать объяснений. Бывают случаи, когда неведение лучше, чем знание.

Мы прошли еще одну четверть мили в тишине, когда де Гранден внезапно схватил меня за рукав.

– Вы ничего не заметили, друг мой? – спросил он.

– Что вы имеете в виду? – резко откликнулся я, поскольку мои нервы были на пределе после вечерних событий.

– Я не уверен, но мне кажется, что нас преследуют.

– Преследуют? Бред какой-то! Кто может преследовать нас?

Я запнулся, неосознанно подчеркнув вопросительное местоимение, потому что почти сказал: «Что может преследовать нас?», и смысл, вызванный этой безличной формой, заставил меня вздрогнуть.

Де Гранден бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, и тут я увидел, как концы его острых усов внезапно поднялись, губы сложились в сардоническую улыбку, и вместо того, чтобы ответить, он повернулся на пятках и оказался перед тенью, что была позади.

– Holà, monsieur le Cadavre![177] – резко сказал он. – Вот мы здесь, и – sang du diable! – будем здесь стоять.

Я смотрел на него с открытым ртом, но его взгляд быстро обратился к чему-то непонятному в тумане, лежащем вдоль дороги.

В следующее мгновение мое сердце заколотилось в груди, а дыхание стало горячим и захлебнулось в горле, – потому что из тумана внезапно появился высокий неуклюжий мужчина и двинулся к нам шаткой походкой.

Он был одет в длинный, старомодный двубортный сюртук и жестко накрахмаленную сорочку, увенчанную стоячим воротником и белым мини-галстуком. Волосы были с неестественной аккуратностью расчесаны, лицо напоминало восковую маску, а крошки талька по-прежнему цеплялись тут и там к его бровям.

Ошибки быть не могло! Джонсон, мастер своего дела, собрал мертвого фермера в своей манере для последнего публичного выступления покойника перед родственниками и друзьями. Один взгляд на него сказал мне ужасную, невероятную правду: тело старого Сайласа Грегори наткнулось на нас в тумане. Одетое, напомаженное и напудренное для своего последнего, долгого отдыха, тело подошло к нам неуверенными, спотыкающимися шагами. Отметив, что данная способность трупа не прибавила нам энтузиазма, я увидел на его старой, обожженной солнцем коже несколько ранок от формальдегидового бальзамирования. В одной длинной, сухощавой руке ужасная тварь держала фермерский топор; другая рука была сложена по талии, – так бальзамировщик положил ее, когда его профессиональные занятия были закончены этим утром.

– Боже мой! – закричал я, устремившись к обочине дороги.

Но де Гранден побежал вперед на встречу с этим карикатурным ужасом с почти приветственным криком.

– Стойте, друг мой Троубридж, – предупредил он, – мы будем бороться до конца, я – и оно!

Его круглые глазки вспыхивали от предчувствия боя; его губы под навощенными концами миниатюрных усов были сжаты в прямую, суровую линию; плечи подались вперед, как у практикующего борца перед схваткой с противником.

Быстрым отточенным движением он вытащил острое лезвие меча-трости из его эбеновых ножен, описал над головой круг сверкающей стали, а затем опустился в защитную позу, выставив одну ногу, согнутую в колене, вторую отставив назад; трехгранный меч танцевал перед ним, как дрожащий язык злобной змеи.

Мертвая тварь не отступила ни на шаг. В трех футах от Жюля де Грандена она подняла над плечом острый ржавый топор и опустила его вниз; ее тусклые, безжизненные глаза смотрели прямо перед собой с бесстрастием, более страшным, чем блеск ненависти.

– Sa ha! – лезвие де Грандена мелькнуло, как вспышка грозовой молнии, и вонзилось по рукоять в плечо трупа.

С тем же успехом он мог бы пронзать своею сталью мешок с едой.

Топор поднялся в сокрушительном, разрушающем ударе.

Де Гранден отскочил в сторону, вытащив лезвие, и снова выставил его перед собой, но выражение удивления – почти ужаса – было на его лице.

Я почувствовал, как мой рот начал приоткрываться от волнения, и странно засосало под ложечкой. Француз ударил мечом с мастерством практикующего фехтовальщика и точностью опытного анатома. Его клинок пронзил тело мертвеца на стыке двуглавой и большой грудной мышцы, в клювовидный отросток, нанеся рану, которая должна была парализовать руку. Но страшный топор поднялся для второго удара, словно сталь де Грандена лишь царапнула.

– О? – де Гранден понимающе кивнул, отпрыгнул назад, избежав удара топора в голову. – Bien. À la fin!

Его оборонительная тактика мгновенно изменилась. Быстро взмахнув мечом, он присел и резко нанес удар. Острие лезвия глубоко впилось в запястье трупа, обнажив кость. Тем не менее, топор поднялся, упал и снова поднялся.

Де Гранден наносил удар за ударом: уколы сыпались с почти математической точностью в одно и то же место, все сильнее и глубже впиваясь в запястье ужасного противника. Наконец, с кратким, хриплым восклицанием, мой друг сделал последний резкий выпад, отделив кисть от руки. Мертвая тварь рухнула, как сдутый воздушный шар к его ногам, а рука вместе с топором грохнулась на цементную дорогу.

Быстро, как норка, де Гранден сунул левую руку в пальто, вытащил капсулу, подобную той, с помощью которой трансформировал поддельную Дороти Спенс, и бросил ее прямо в перевернутое ужасающе-спокойное лицо изуродованного трупа.

Мертвые губы не раскрывались, ибо швы бальзамировщика затворили их навеки этим утром, но тело извивалось на дороге, и из плоской груди раздался стон, – вернее, приглушенный крик. Оно вертелось взад-вперед, словно смертельно раненный злобный змей в агонии смерти, а затем застыло.

Схватив труп в погребальных одеждах, де Гранден протащил его через ряд придорожных кустов орешника к краю болота и занялся нарезкой длинных прямых лоз из кустарника, а затем снова скрылся за переплетенными ветвями.

– Все кончено, – объявил он, снова выходя на дорогу. – Пойдемте.

– Что… что вы сделали? – вздрогнул я.

– Я сделал необходимое, друг мой. Morbleu, мы встретились со злобной, очень злобной тварью, заключенной в этом мертвом человеке; и я принял все меры предосторожности, которые были необходимы, чтобы оставить ее в ее тюрьме. Клянусь сердцем, и отрубленная голова, и все прочее надежно спрятано в болотном иле – voilà! Это сделано задолго до того, как другие невинные могли быть уничтожены этим.

– Но… – начал было я.

– Non, non, – ответил он, смеясь. – En avant, mon ami![178] Я бы хотел, чтобы мы вернулись домой как можно быстрее. Большая работа вызывает большой аппетит, и я нисколько не сомневаюсь, что смогу употребить оставшуюся часть вкусного яблочного пирога, который не смог доесть за ужином.

Жюль де Гранден отнесся к пустой тарелке перед собой с комическим трагизмом.

– Бесконечные благословения да пребудут с вашей любезной кухаркой, друг мой Троубридж, – сказал он. – Но пусть проклятие небес навсегда преследует злодея, который производит ужасно неадекватные кастрюли, в которых она печет свои пироги.

– К черту пироги и изготовителей тарелок! – прорычал я. – Вы пообещали объяснить весь этот фокус-покус, и я был достаточно терпелив. Перестаньте сидеть, как обжора, оплакивающий пирог, и расскажите мне об этом.

– Ах, про тайну? – ответил он, подавляя зевок и зажигая сигарету. – Это просто, друг мой, а тут такие вкусные пироги… однако, я отвлекаюсь. Когда сначала я обнаружил несколько странных самоубийств в течение одной маленькой недели, я был заинтересован, но не очень озадачен. С самого начала люди убивали себя, и все же… – он неодобрительно пожал плечами, – что заставляет гончую вынюхивать свою добычу, военную лошадь фыркать перед битвой? Кто может ведать?

Я сказал себе: «Несомненно, этих смертей больше, чем в газетах. Я буду расследовать». От коронера до гробовщиков, а от гробовщиков до врачей – да, parbleu! И к фамильным резиденциям я также отправился, собирая тут и там крупицы информации, которая, казалось, ничего не говорила, но которая могла означать многое, если я имел другую информацию, чтобы добавить к ней.

Одна вещь, которую я установил раньше: в каждом случае самоубийцы должны были послушать этого преподобного Мунди накануне или тем же вечером, когда они кончали с собой. Это, пожалуй, не значило ничего, но – возможно, – что-то и значило. Я решил послушать этого мсье Мунди своими ушами; но я не должен был слышать его слишком близко.

Простите меня, друг мой, за то, что я сделал из вас морскую свинку для своего лабораторного эксперимента. Я оставил вас впереди, в то время как преподобный джентльмен проповедовал; а сам пробрался в заднюю часть зала и использовал свои глаза и уши.

Что случилось той ночью? Почему мой добрый, милый друг Троубридж, который за всю свою жизнь не совершил больше ничего плохого, кроме как бездумно убил маленького, такого безобидного котенка, почти готов был к самоубийству. Но я не спал, друг мой. Только не Жюль де Гранден! Всю дорогу домой я видел, что вы были рассеянны, и я боялся, что что-то случится, и поэтому я был рядом с вашей дверью, а глаз и ухо попеременно были приклеены к замочной скважине. Parbleu, я не вошел в комнату раньше ни на одну маленькую секунду!