Си Джей Скюз – Дорогуша: Рассвет (страница 13)
И тут у нее зазвонил телефон.
Он звонил дважды, оба раза это был Тим: сначала спросил, где она и с кем (мне пришлось сказать: «Привет»), а потом – есть ли у них дома порошок от муравьев. Большую часть времени говорила Марни, и я заметила, что она постоянно спрашивает одобрения. «На ужин котлеты по-киевски, ничего?» и «Я вернусь около шести, ничего?» Его голос показался мне похожим на дедушкин.
– Мой дедушка тоже всегда контролировал бабушку, – сказала я, когда она закончила разговор.
– Нет-нет, дело не в этом, – возразила Марни, впервые за все время не улыбнувшись и не хихикнув в конце фразы. – Просто он обо мне беспокоится, особенно сейчас.
– Бабушка винила меня в дедушкиной смерти. Она говорила, что это я его убила.
Марни быстро оглянулась и включила поворотник, чтобы съехать с трассы. Мы остановились перед светофором.
– Почему она так говорила?
– Потому что это произошло у меня на глазах. Он пошел купаться, и у него случился сердечный приступ. Он любил плавать в реке. Я сидела на берегу, смотрела на него и ничего не делала. Он утонул.
– О господи, – сказала она; как раз зажегся зеленый. – Сколько тебе было?
– Одиннадцать.
– Ну конечно ты не могла ничего сделать, ты была совсем маленькая. Это ужасно, когда взрослый человек возлагает такую ответственность на ребенка.
– Наверное. Она меня в то лето еще и с мистером Блобби[17] познакомила. Настоящей садисткой была моя бабуля.
Она не засмеялась – только похлопала меня по коленке. И я решила, что расскажу ей. Слова были заряжены и готовы вылететь наружу: я приготовилась рассказать ей о том, что в то утро я видела, как дедушка ударил Серен за то, что она не принесла из курятника яйца, и что мне захотелось его убить. Столкнуть его с лестницы или в цементный раствор или обрушить топор ему на затылок, пока он укладывает дрова в поленницу. Но я так и не сказала этого Марни. Не сказала, что наблюдать за тем, как дед тонет, было для меня исключительным наслаждением. Я оставила это при себе, потому что Марни похлопала меня по коленке и, видимо, для нее действительно было важно, что я ни в чем не виновата. Мне понравилось это ощущение. Не хотелось, чтобы оно заканчивалось.
В торговом центре было море людей, и у меня, в отличие от Марни, которой доставляло удовольствие шататься по магазинам и примерять вещи, во всем организме не имелось ни одного малюсенького атома, которому было бы какое-то дело до одежды для беременных. Марни себе так ничего и не купила – даже из тех вещей, которые ей очень понравились. Платья, охарактеризованные ею как «убийственные» или «шикарные», она прикладывала к себе и тут же возвращала обратно на вешалки. Когда я ей на это указала, она ответила:
– А, да я все равно наверняка не буду их носить. Деньги на ветер.
– Он тебе, наверное, раз в неделю выдает фиксированную сумму, да?
– Нет, – сказала она. – У меня свои деньги.
– Дедушка выдавал бабушке еженедельное довольствие, но она и его никогда не тратила. Все припрятывала. Я так и не узнала почему.
На обед мы заскочили в кафе при универмаге «Джон Льюис». Я заказала блинчик с лимонным и ванильным мороженым, а Марни – салат.
– Господи, да возьми себе хоть немного углеводов, – сказала я, пока мы стояли у прилавка и смотрели, как подавальщик зачерпывает для меня шарик ванильного. – У тебя же слюнки текут!
– Мне нельзя, – сказала она и прикусила губу.
– Почему?
– Скользкая дорожка, сама знаешь!
Мы сели, и рядом с тарелкой Марни тут же оказался телефон.
– Ну, расскажи мне про своего Тима, – попросила я. – Какой он?
Ее выражение лица сразу изменилось, и голос понизился:
– Он занимается пластиковыми стеллажами, управляющий отделения на кольцевой дороге. Работать приходится допоздна, но ему нравится.
– А ты что делала до декрета?
– Работала в муниципалитете – администратором в отделе вывоза мусора. Но это только последние полгода. До этого я была танцовщицей.
– И что ты танцевала?
– Балет и чечетку. Вела уроки.
– А почему перестала?
– Ну, мы перебрались сюда из-за работы Тима, а потом я забеременела.
– Но ведь ты сможешь когда-нибудь вернуться к танцам?
– Вряд ли. В муниципалитете платят лучше. Но танцевать мне, конечно, нравилось.
Телефон рядом с ее тарелкой зазвонил.
– Извини, я быстро… Аюшки… Ага… было бы здорово… мне нравится… Да, мы все еще с Рианнон. Заехать за чем-нибудь?.. Хорошо… Целую.
Она вернула телефон на стол.
– Тим? – спросила я, жуя блин.
– Да-а, – улыбнулась она, театрально закатив глаза. – Бронирует отель на следующие выходные. Шесть лет брака – что-то вроде бэбимуна.
– Шесть лет, – проговорила я. – Это, кажется, деревянная свадьба?
– Я не знаю, – сказала она.
– Деревянная фигурка для сада или еще какое-нибудь садовое украшение?
– Он не любитель украшений. Мне от мамы досталась целая коллекция разных фарфоровых штучек, но выставлять их на видное место мне не разрешается.
– Не
– Да ну, это всего лишь кучка балерин с отколотыми пучками. Я в них в детстве играла, как в куколки. Мама покупала мне по одной за каждый сданный экзамен.
Я по-настоящему хороша в нескольких вещах: умею защищать беззащитных, не выходить из роли нормального человека, которого можно пускать в приличное общество, и легко угадываю в людях уязвимость. Я угадываю ее так же безошибочно, как запах дерева карри в саду, полном роз. От Марни уязвимость исходила буквально волнами.
– Ты уверена, что это не Тим заставил тебя бросить танцы?
Она одновременно нахмурилась и рассмеялась.
– Да нет же, это был мой выбор. Но вообще он прав: зарплата там просто отстой. – Она погладила себя по животу. – Я ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Прекрасный дом, стабильная работа, и к тому же вот-вот родится здоровый малыш…
Дедушка заставил Медовый коттедж чучелами животных. Ласки, горностаи и крошечные птички, которых он сшибал с деревьев из пневматики. Бабуля их терпеть не могла. Говорила, что у них такой вид, будто они бесконечно страдают от боли. Сама она любила заварочные чайники «Каподимонте», амуров и фарфоровые розочки, но хранила все это завернутым в пузырьковую пленку в коробках, потому что «они только и делают, что бьются».
– По-моему, надо выставить твоих балерин на всеобщее обозрение, – сказала я Марни, собирая ванильную лужицу блином.
– Да ладно, ерунда, – сказала она и снова поковырялась в салате.
Я собиралась спросить, что значит «ерунда», но она пронзила вилкой латук и перескочила на другую тему:
– Так ты и после рождения ребенка планируешь жить с родителями Крейга?
Я не успела рта раскрыть, как ее телефон снова заверещал.
– Аюшки, зай… А, да, конечно, заскочу… хорошо… ага, все еще с Рианнон. О, здорово. Ага, ладно. Спасибо, мой хороший, увидимся. Я тебя люблю… Пока.
У меня брови полезли на лоб от изумления.
– Надо купить картошки. Так на чем мы там остановились?
– На том, что мы с тобой разговаривали, а тип, с которым ты спишь, позвонил тебе два раза, и оба раза – ни о чем.
Она продолжала хрустеть салатом. Мы сидели и молча смотрели, как мамаши сражаются с колясками, их дети скачут туда-сюда, старые друзья встречаются и обнимаются. За соседним столом папа обсуждал с двухлетней дочкой выбор, представленный в меню, как будто учил ее читать. Когда им принесли еду, он нарезал жареную картошку на ее тарелке и показал, как на нее следует дуть. Девочка не захотела есть сама и потребовала, чтобы он ее кормил, поэтому одной рукой он пользовался, чтобы поесть самому, а второй закладывал еду в рот ребенка.
Спустя некоторое время наш разговор возобновился, и нам снова было легко друг с другом: я рассказывала про ЖМОБЕТ и умоляла, чтобы Марни в следующий раз пошла туда со мной и защитила меня от промывания мозгов их насильственной добротой. Я стала рассказывать ей про смешные прозвища, которые всем им придумала…
И тут ее телефон зазвонил
– Это последний раз, обещаю… Да, милый… ага, думаю, да… О, здорово, молодец… да, по-моему, это классная м…
Я выхватила телефон у нее из руки и нажала на кнопку отбоя.