Си Беннет – Задачка на три корги (страница 40)

Они выбрали одну из самых дорогих бутылок в меню, и Маклахлен предпочел умолчать, что вино больше не пьет. От вина у него всегда раскалывалась голова, так что он решил, что это не его напиток. Но если ему, по какой‑либо причине, приходилось кого‑то развлекать и ублажать, он предпочитал, чтобы собеседники были говорливы, щедры и раскрепощены. Старое доброе каберне подходило как нельзя лучше. Допивая уже второй бокал, Стивен заметил, что “Чарли” все еще цедит светлый эль.

Они обсуждали бизнес Стивена. “Чарли” зашел в магазин незадолго до закрытия и объяснил, что ему перепало немного деньжат, которые он решил потратить на картины и мебель для нового загородного дома, который собирался приобрести. “Ну, знаете, чтобы он сразу стал уютным, обжитым”.

Стивен Рочестер отлично его понимал и был рад помочь. В отличие от городских толстосумов, наводнивших Котсуолдс, – они сорили деньгами, но не питали особой любви к винтажной мебели, вроде комода красного дерева в стиле ампир, которым “Чарли” восхитился с порога, – “Чарли” отличал георгианский стиль от викторианского и задавал так много вопросов об окрестностях, что в итоге они договорились пойти поужинать в паб.

Удобно устроившись за маленьким столиком у камина, они болтали о городах и деревушках Котсуолдса: где в основном живут любительницы йоги в дизайнерских леггинсах, а где почти все дома сдаются в краткосрочную аренду, а где изо всех сил стараются сохранить местный колорит. Стивен с удовольствием делился опытом. Еще они говорили об искусстве. “Чарли” проявлял неподдельный интерес к этой теме.

– Понимаешь, я ведь всего лишь любитель, ничего толком не знаю. Не то что тетушка моя, царствие ей небесное, от которой мне как раз наследство‑то и досталось. У нее была картина эпохи Возрождения – по крайней мере, тетушка всем так говорила. Она была уверена, что это Караваджо. Так ведь его звали?

– Да, – согласился Стивен. – Было бы изумительно, конечно, но, кажется, такое маловероятно. К тому же Караваджо – это не Возрождение.

– Правда?

– Да, он довел до совершенства стиль барокко. Прости, я, наверное, утомил тебя своим занудством.

– Вовсе нет! – возразил “Чарли”. – Ни капельки не утомил! – Они покончили с ужином и заказали десерт, правда Маклахлен, как птичка, поклевал панна-котту из мадагаскарской ванили с шоколадной крошкой и веточкой свежего базилика. – А как узнать, Караваджо это или нет?

Оказалось, что Стивен Рочестер разбирался в этом периоде практически на экспертном уровне, что не стало сюрпризом для Маклахлена, поскольку он еще до встречи с ним провел собственное небольшое расследование. До того как открыть свою галерею, Стивен много лет проработал в местных аукционных домах и как раз специализировался на барокко. Он много чего интересного рассказал про Караваджо, и, хотя Маклахлену было, в сущности, все равно, эрудиция собеседника его поразила.

– Ничего себе! Да тебе надо книгу писать! – с благодарной улыбкой воскликнул он.

– А что, может быть, и напишу, – деловито сказал Стивен, явно довольный собой.

Маклахлен налил ему еще вина.

– Какая картина запомнилась тебе больше всего?

– Ну, была, пожалуй, одна…

Стивен начал было рассказывать о миниатюре Питера Лели[58], но, заметив, что “Чарли” не сильно впечатлен его ответом, решил поведать ему о портрете молодой девушки кисти Мэри Бил[59], которая произвела настоящий фурор, когда ее случайно нашли за плохо прибитой панелью в доме приходского священника, жившего в викторианскую эпоху, неподалеку от Страуда[60].

Маклахлен понял, что стал на шаг ближе к цели.

– Мэри Бил, говоришь? Неужели в те времена женщины могли рисовать? Не знал, что им это разрешалось.

– Далеко не всем. Но Мэри оставила после себя очень много работ, одну за другой штамповала, как на станке. У нее даже арт-менеджер был – ее собственный муж.

– Женщина-художник? Да еще и – в каком там? – в семнадцатом веке?

– Кстати, ты мне как раз напомнил еще об одной, – сказал Стивен, откинувшись на спинку стула, сытый, подвыпивший и счастливый. – Джентилески, чуть про нее не забыл.

– Кто это? – вежливо поинтересовался Маклахлен.

Бинго.

– Слушай, Чарли, ты мне сразу скажи, если я тебя утомил своими разговорами об искусстве. Этой байке уже лет двадцать. Нет! Даже тридцать.

– Ну что ты, мне правда интересно! – заверил его Маклахлен. – Расскажи‑ка мне об этой Дженни-как‑бишь-там-ее.

Стивен взял небольшую паузу, чтобы припомнить все факты. Он рассказал, как нашли несколько работ очень уважаемой художницы по имени Артемизия Джентилески. Она была старше Мэри Бил, но их творчество относилось к одному периоду. В отличие от Мэри, Артемизия – континентальная художница, итальянка. Пожалуй, даже гениальная.

– Там было четыре картины, все написаны маслом. Грязные, но в целом в хорошем состоянии, разве что лаковое покрытие истерлось. Они висели в комнатах одной пожилой дамы, которая жила во дворце Хэмптон-Корт. Так или иначе, однажды одному из сотрудников Королевской коллекции разрешили осмотреть дворец, и он нашел висевшие там бесценные шедевры. Не то чтобы бесценные, но Джентилески поистине одна из величайших художниц, к тому же эти картины, возможно, единственные сохранившиеся портреты ее дочери Пруденции. Она позировала для них в образе античных муз. Ну все, теперь я тебе точно надоел со своими рассказами.

– Да нет же, клянусь!

– Не сказать, что все с ума посходили, как если бы нашли Леонардо или что‑то вроде того, – признал Стивен. – Хотя другого я от них и не ожидал. Артемизия Джентилески достойна куда большего признания. Но все же весть о находке передавалась из уст в уста, и все, кому это было интересно – кто тогда работал в Лондоне, – прыгали от восторга, понимаешь? Учитывая временные рамки, эти картины могла заказать у Артемизии королева Генриетта Мария Французская, жена Карла I. Они могли бы подойти для оформления ее личных апартаментов в Гринвиче. К сожалению, эти интерьеры до наших дней не сохранились. Мы мало что знаем о дизайне в то время – на этом месте в истории искусства зияет дыра – но, скорее всего, апартаменты королевы были оформлены в духе модных тогда античных сюжетов, которые в том числе нашли отражение в портретах с музами. Идеальная находка. Если бы кто‑то смог доказать эту связь, после того как картины приведут в порядок… В общем, было бы потрясающе.

– Но, как я понимаю, что‑то пошло не так? – сочувствующе спросил “Чарли”.

– Да не то слово, – угрюмо ответил Стивен и сделал добрый глоток каберне. – Копии, – фыркнул он. – Очень жаль королеву. Вернее, королева‑то тут ни при чем, сам понимаешь. Не повезло нам всем: тем, кто надеялся, кому было не все равно.

– То есть картины оказались подделками? – уточнил Маклахлен.

– Не совсем. Подделку умышленно выдают за оригинал. Когда их очистили, стало ясно, что это копии, которые, судя по всему, сделал кто‑то при дворе вскоре после того, как были написаны оригиналы, – объяснил Стивен. – Почти как гравюра, если так будет понятнее. Говорят, писал их кто‑то не особенно талантливый. Своими глазами не видел. – Стивен сделал паузу, чтобы отпить вина. – Хотя парочку оригиналов мне все же посчастливилось встретить, – добавил он тихо.

Маклахлен выведал это еще в Лондоне, но захотел услышать историю из первых уст, поэтому изобразил искреннее удивление.

– Да ладно? Где?

– Через пару лет на аукционе, – ответил Стивен, глядя вдаль. – Первую нашли тут, неподалеку, а я к тому времени уже работал здесь. Услышав историю о полотнах из дворца, владельцы решили покопаться у себя на чердаке, и что ты думаешь? Нашли оригинальную картину Артемизии Джентилески! На ней была изображена Талия, муза комедии. Вторая – кажется, на ней была Эрато, покровительница любовной поэзии, – объявилась в Америке, но я видел ее только в каталоге. С ней такая же история. Их осмотрели эксперты и признали подлинными. До сих пор удивляюсь, как эти портреты могли веками валяться где‑то на чердаке – и вдруг пуф! – появиться в один момент.

Маклахлен притворился, будто чует подвох, но никак не может догадаться, в чем тут дело.

– И как, по‑твоему, так вышло?

Стивен пожал плечами.

– Просто совпадение, тут все шито-крыто. На истину в последней инстанции не претендую, но точно могу сказать, что мало кто знает местный рынок лучше меня. И вроде все чисто, вот только дилер, который пришел в аукционный дом с первой картиной, – скажем так, я бы не рекомендовал своим клиентам с ним связываться. И так вышло, что второй мне тоже был знаком, тот, что в Америке. Он купил парочку вещиц у моего хорошего знакомого. Все то же самое.

– То есть ушлые дилеры сбывают непонятный товар?

Стивен покачал головой.

– Нет, Чарли, не совсем так, – он говорил размеренно, чтобы правильно донести свою мысль. – Дилеры‑то ушлые, вот только картины у них настоящие.

“Чарли” был в недоумении. Для пущей убедительности Стивен понизил голос. Вино и искреннее внимание собеседника развязали ему язык.

– Вполне возможно, что кто‑то украл картины королевы, заменив их копиями, и попытался продать оригиналы на аукционе: один в паре километров отсюда, а другой через год в Техасе. Мне кажется, так и было. Несколько человек, выслушав меня, заявили, что я с ума сошел. Вот только об остальных картинах Джентилески больше ни слуху ни духу. Всего нашли четыре портрета, куда подевались два других? Думаю, человек, который за всем этим стоит, испугался. Испугался меня. Когда я только открыл галерею, несколько клиентов отказались со мной работать. Большие шишки, понимаешь? Они знали, что моя репутация кристально чиста, знали, что я головой отвечаю за качество своих предметов. Скорее всего, это он настроил их против меня. Чтобы отомстить.