Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 89)

– Так давать ему лекарство или нет?

Саката никак не мог примириться с произошедшим – Кудзё трагически погиб в пещере Люсянь, а этот китаец остался жив! Как следует все обдумав, он угрюмо махнул рукой, и врач откланялся. Саката поднял голову и спросил у Сюэ Чжичэна:

– По какому делу пришел?

Со смертью Кудзё Сюэ Чжичэн заметно осмелел, и хотя Саката стоял выше его по воинскому званию, по своему положению в обществе он оставался вассалом рода Кудзё, Сюэ Чжичэн не верил, что тот может дать ему пощечину, как это делал старший брат. Величаво вскинув голову, он принялся просить за Шан Сижуя: мол, тот очень уважаем в китайском обществе, если его тронуть, начнутся волнения среди китайцев, а еще у Шан Сижуя много влиятельных друзей, оскорбление которых приведет к смятению умов. Стоит ли? Сюэ Чжичэн покинул родину в возрасте четырех или пяти лет, говорил он на ломаном японском с сильным акцентом, и от его болтовни голова раскалывалась. Саката никогда не признавал Сюэ Чжичэна настоящим членом рода Кудзё. Когда генерал Кудзё отдал жизнь за отечество, он не выказал ни малейших признаков скорби. Зато стоило какому-то китайскому актеришке попасть в тюрьму, и Сюэ Чжичэн от переживаний чуть с ума не сошел, просит за него бойко и уверенно. Сакате стало еще тяжелее при мысли о смерти генерала Кудзё, и, повысив голос, он велел Сюэ Чжичэну немедленно катиться прочь.

Сюэ Чжичэн не посмел его ослушаться, но подумал-подумал и решил все-таки взять с собой немного еды и отправиться в тюрьму повидать Шан Сижуя. Уже светало, когда Шан Сижуя привезли в тюрьму и заперли с другими преступниками. Его снова настигла глухота, и на расспросы заключенных он не отвечал, так что отношения с ними не заладились. Прошло немного времени, и он сцепился с задирами, те в клочья порвали ему одежду и отобрали дорогие кольца и наручные часы. С наступлением безмолвной ночи благородный гнев, подтолкнувший Шан Сижуя на убийство Сакаты, схлынул, его захватило раскаяние. Если он умрет, кто будет поить Чэн Фэнтая отваром и водой? Чэн Фэнтай подошел к краю смерти. Если он покинет этот мир сейчас, Шан Сижуй даже не увидит его в последний раз. Сакату он не убил, лишился возможности быть подле Чэн Фэнтая – Шан Сижуй возненавидел свой несносный нрав, схватился за решетку и испустил дикий вопль боли.

Можно только представить, какой эффект произвел рев Шан Сижуя, – вся тюрьма содрогнулась! Сокамерники чуть было не оглохли, засучили рукава, готовясь его проучить, но не успели они взяться за дело, как надзиратели распахнули дверь камеры и выволокли Шан Сижуя наружу. Вроде бы только что тот каялся в своей вспыльчивости, но стало ясно, что покаяние его не возымело успеха. Стоило ему оказаться снаружи, и он ожил, точно рыбка, вернувшаяся в безбрежный океан, попытался бежать из тюрьмы, охраняемой японцами. Задействовав кунг-фу, он чуть ли не взлетел на стену, чем заслужил шквал аплодисментов и одобрительных криков от сокамерников. Тюремщики повидали на своем веку немало таких отчаянных. Они схватили Шан Сижуя, но начальству докладывать не стали, а, прижав к земле, надавали тумаков, после чего бросили в одиночную камеру, где не было ни воды, ни еды, только ведро для мочи стояло, пусть мучается!

Шан Сижуй сидел, спиной прислонившись к стене и запрокинув голову. Лунный свет разделил его силуэт напополам, а кровавые пятна подходили на нерастушеванные румяна. С тех пор как Чэн Фэнтай получил ранение, Шан Сижуй не спел и строчки, но сейчас ему захотелось петь. По правде говоря, он был человеком без стремлений, ни на что не годным, всю его короткую жизнь ему требовался тяжкий груз на душе, что придавил бы его к земле. Но сейчас он боялся, что если не запоет, то рассудок его развеется по ветру, а сам он, легкий, точно пушинка, вознесется на луну, позабыв среди людей обезумевшее бренное тело.

Шан Сижуй обратил взор на луну, открыл рот и запел о судьбе Чанъэ[127].

Взятые под стражу преступники сплошь были местными, и хотя не всякий из простого люда знал Шан Сижуя в лицо, всем был знаком его голос; услышав его пение, они принялись передавать друг другу:

– Кажется, это Шан-лаобань!

– Не может это быть Шан-лаобань!

– Сударь Шан здесь!

Когда Сюэ Чжичэн пришел повидать Шан Сижуя, едва светало. Шан Сижуй пел всю ночь. Большинство заключенных позабыло о сне, навострив уши, они, как завороженные, ловили каждый звук. Напевы Шан Сижуя пленили и дарили успокоение, голос его волновал сердца слушателей, и даже тюремщики, вовсе не поклонники оперы, с удивлением обнаружили, что скука их развеялась, они принесли стулья и поставили у двери, чтобы с удобством послушать Шан Сижуя, а между собой переговаривались:

– Кто бы мог подумать, и правда Шан-лаобань! Он ведь актер, чем он прогневал японцев?

Тут они заметили приближающегося Сюэ Чжичэна, вскочили и отдали ему честь. Сюэ Чжичэну не было нужды ни о чем спрашивать, по звукам оперы он сразу понял, где сидит Шан Сижуй. Заглянув в окно, он внезапно разразился гневом:

– Вы! Вы посмели его избить! Да еще заперли его здесь! Вы хоть знаете, кто он?!

Тюремщик ответил прямодушно:

– Так разве это не Шан-лаобань?

Сюэ Чжичэн рассердился ужасно, он вспомнил, что китайцы не очень-то уважают актеров и надеяться на то, что они любезно обойдутся с Шан Сижуем, нельзя. Тогда он заговорил с интонациями японского командира, приказав надзирателям перевести Шан Сижуя в камеру получше. Тюремщик проговорил со страдальческим выражением на лице:

– Никак нельзя его выпускать, он бежать собирался!

Сюэ Чжичэн сверкнул злобным взглядом:

– Бака! Переведите сейчас же!

Тюремщики не понимали по-японски, но слово это узнали: «бака» означало, что японец ужасно разозлился, и, если не послушаться приказа, дело может дойти до убийства. Тюремщики поспешили отпереть дверь, и Сюэ Чжичэн шагнул внутрь:

– Шан! Как ты?

Шан Сижуй прекратил петь, вскинул на него взгляд и спросил:

– Ты пришел вытащить меня отсюда?

Сюэ Чжичэн покачал головой, стыдливо пряча глаза.

Шан Сижуй продолжал:

– Я схвачу тебя, и ты выведешь меня отсюда.

Сюэ Чжичэн ответил:

– Сакате нет до меня никакого дела, вряд ли его заботит моя безопасность.

Шан Сижуй примолк, а Сюэ Чжичэн продолжил:

– Ты ранил Сакату, подожди, пока он оправится… Дай мне несколько дней, и я обязательно придумаю, как тебя вытащить!

Шан Сижуй задумался.

– Я назову тебе несколько имен, пусть они придут мне на выручку, передай им, что Шан Сижуй будет вечно им признателен!

С раскрытыми от изумления ртами надзиратели слушали, как эти двое обсуждают план побега, и лишь когда гость с заключенным пришли к соглашению, вспомнили о переводе в другую камеру. После этого разговора Шан Сижуй стал необычайно покладистым, смыл с лица следы крови и переоделся в поношенную одежду, а его вспыльчивость мигом схлынула, он сидел на корточках в довольно чистенькой, повернутой к солнцу одиночной камере, и поедал печенье, которое принес ему Сюэ Чжичэн, но голод все не утихал. Кто-то из заключенных, обожавших его пение, крикнул издалека:

– Сударь Шан! Сударь Шан, вы здесь? Спойте еще что-нибудь!

Но Шан Сижуй больше не пел.

Глава 33

Шан Сижуй ранил Сакату в лопатку, и тому наложили шину, зафиксировав руку, теперь он мог пользоваться лишь одной рукой. И именно этой рукой ему раз за разом приходилось поднимать телефонную трубку – звонили ходатайствовать за Шан Сижуя, а некоторые даже являлись просить лично. Если Сюэ Чжичэну казалось, что китайцы не уважают актеров, то Саката, напротив, полагал, что те слишком ими дорожат. Больше года Бэйпин был оккупирован японцами, и все эти выдающиеся люди сидели тихо, пикнуть не смели, а теперь ради Шан Сижуя выстраиваются в очередь, чтобы, кто посулами, кто угрозами, вызволить актера. Тюрьмы забиты антияпонскими элементами, а спасти они желали одного лишь оперного певца – китайцы, одним словом!

Саката повесил трубку, откинулся на спинку кресла и ощутил давно небывалое спокойствие.

Тем временем в семье Чэн Цзян Мэнпин после шести мучительных часов с трудом произвела на свет дракона и феникса – мальчика и девочку. Семья Чэн разрывалась между больным и роженицей, куда им еще заботиться о судьбе Шан Сижуя? О том, что его увели японцы, Фань Лянь узнал только спустя два дня. Вторая госпожа сухо сообщила: актер подрался с японцем и тот приказал его схватить. Она не просила спасти Шан Сижуя, но и против ничего не сказала, будто ее это не касалось. Но Фань Лянь не мог оставаться безучастным зрителем, в конце концов, если в семью Чэн пришла беда, то Чэн Фэнтай, очнувшись, спросит с него. Поскольку китайское правительство уже отступило, ему ничего не оставалось, кроме как пустить в ход деньги и, оставив в стороне Ду Ци, эту пороховую бочку, самому взяться за дело.

Никто не знал, что вторая госпожа думала об аресте Шан Сижуя, она была истинной хозяйкой большого дома – отличалась выдержкой: сколько бы раз Цзян Мэнпин ни спрашивала ее о судьбе Шан Сижуя, вторая госпожа ловко уходила от ответа. Но, оставшись одна, вторая госпожа села у постели Чэн Фэнтая и долго молчала, пока не стемнело. Лампы зажигать не стала, заговорила тихо-тихо:

– Ты никак не очнешься. Не вини меня, что не сказала тебе. Актер, желая отомстить за тебя, не пощадил собственной жизни, с ножницами напал на японца. Они его арестовали.