Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 88)

Чэн Мэйсинь говорила и говорила, раздражая Шан Сижуя нудными речами, он же молчал, точно воды в рот набрал, выражение лица его становилось все напряженнее, что-то было не так. Эти двое, шагающие вместе, выглядели так странно, что Цзян Мэнпин, сидевшая в саду и разглядевшая их издалека, спросила у пожилой служанки:

– Что там такое впереди?

Служанка ответила:

– Говорят, японцы пришли, хотят повидать второго господина.

Цзян Мэнпин заметила мрачное лицо Шан Сижуя и забеспокоилась:

– А Шан-лаобань тоже пошел на встречу с японцами?

Сказав это, она и сама захотела пойти посмотреть, что там. Служанка не смогла ее отговорить и, поддерживая Цзян Мэнпин под руку, повела в спальню Чэн Фэнтая.

Генерал Кудзё оказался погребен под грудами камней, обрушившихся в результате взрыва в пещере Люсянь. Саката отловил несколько сотен китайских рабочих, и они до сих пор раскапывали завал, но труп Кудзё так и не нашли. Почти все японцы тогда погибли, и хотя кое-кому все же удалось спастись, укрывшись где-то в горах, никто из них не смог внятно объяснить, что именно произошло: в пещере раздался взрыв, а снаружи их поджидали в засаде бандиты. Японцы отступали с передовой, истощенные в боях, они оказались застигнутыми врасплох, противник хорошо подготовился, к тому же обладал географическим преимуществом. Разве можно было выиграть такую битву? Да и кто мог подумать, что кучке разбойников хватит смелости и сил вступить в бой против японской армии?

Саката не мог избавиться от сомнений и, ведомый смутными подозрениями, решил сперва разобраться в обстоятельствах смерти Кудзё. Чем дольше он расследовал, тем больше убеждался в своих догадках: ему казалось, что в пещере была заготовлена ловушка и разбойники были лишь прикрытием. Он дошел в своих размышлениях до того, что и Чэн Фэнтая начал подозревать. Услышав, что Чэн Фэнтай умирает, Саката пришел навестить его с военным врачом. Проведя осмотр, врач подтвердил, что смерть Чэн Фэнтая уже близко: в груди сильные хрипы, должно быть, началось воспаление легких. Он кивнул Сакате, сразу же взял у Чэн Фэнтая две пробирки крови и положил их в ящик, сказав, что это требуется для того, чтобы подобрать больному лекарство. Саката всегда презирал Чэн Фэнтая, не верил, что тот готов пожертвовать жизнью ради страны, погибнуть на войне. Но, убедившись, что состояние его критическое, он отбросил большую часть подозрений и низко поклонился второй госпоже, выразив искренние соболезнования. Второй госпоже показалось, что Саката слишком убивается по Кудзё, весь иссох уже и изменился до неузнаваемости, превратился в ходячий скелет, обтянутый темно-желтой кожей, она поставила бы на то, что он умрет раньше Чэн Фэнтая. С самодовольным видом приняв его соболезнования, вторая госпожа ощутила, как в груди ее растет радость.

Шан Сижуй замер в дверях, когда мимо него прошел японский врач. Саката знал обычаи китайских богатых семей, не сильно отличавшиеся от японских: мужчинам, если только они не приходились родственниками, было не так-то просто попасть во внутренний двор, поэтому своих солдат он оставил у вторых ворот и оказался единственным японцем в комнате. Шан Сижуй сразу же вперил жадный взор в этого японца. Обменявшись приветствиями с Чэн Мэйсинь, Саката также обратил на него внимание.

Стоило Шан Сижую войти в спальню, вторая госпожа, которая провела с ним много дней и успела хорошо его изучить, испугалась выражения его лица и поспешила выпроводить актера:

– Иди посмотри, готов ли женьшеневый отвар!

Шан Сижуй пропустил ее слова мимо ушей, направился прямиком внутрь, и вторая госпожа с суровым видом вскрикнула:

– Шан-лаобань!

Саката вновь посмотрел на Шан Сижуя.

Тот подошел к кровати, зрачки его потемнели, он незаметно схватил золотые ножнички для рукоделия, принадлежащие второй госпоже, затем развернулся и пошел к Сакате.

Вторая госпожа поспешила выпроводить Сакату, но не успел тот переступить порог, как Шан Сижуй бросился следом, у второй госпожи душа в пятки ушла, она потянула Чэн Мэйсинь за рукав. Чэн Мэйсинь заволновалась не меньше нее, она слишком хорошо знала, что Шан Сижуй за человечишка! Каждое ее слово, сказанное ранее, было фитильком, тянущимся к пороховой бочке. Если Шан Сижуй не взорвется, значит, это не тот актер, которого она знала!

Шан Сижуй стремительно наступал, Саката почуял неладное, но оглянуться не успел, потянулся по наитию к кобуре, чтобы выхватить пистолет, – и опоздал. Шан Сижуй вонзил ножницы ему в спину, из раны потекла кровь. У ножниц для рукоделия широкое основание и узенькие лезвия, в качестве орудия убийства они совершенно не годятся. Саката рванулся вперед, выбежал во двор и что-то крикнул на японском охране, стоявшей снаружи. Он все-таки выхватил пистолет, но Шан Сижуй ногой ударил его по руке, и тот отлетел далеко в сторону. Актер повалил Сакату на землю, уселся сверху и одной рукой вцепился ему в шею, а другой собрался было вонзить ножницы прямиком в горло!

Если бы ножницы вошли в плоть, Саката лишился бы жизни на месте. Цзян Мэнпин, встав в дверях, завизжала:

– Малыш Си-эр, нельзя этого делать!

Она кинулась вырывать ножницы у него из рук. Лезвия оцарапали Цзян Мэнпин руку, потекла горячая липкая кровь. Шан Сижуй, у которого от ярости глаза сделались красными, оттолкнул ее, и Цзян Мэнпин упала на землю. Прикрывая окровавленной рукой живот, она не могла подняться, лоб ее покрылся потом, что было сил она закричала:

– Малыш Си-эр! Ты убьешь его, убьешь! Разве ты сам тогда будешь жить?!

Но Шан Сижуй и не собирался жить. Счастливые дни его оказались сочтены после того, как эти водяные демоны выползли на сушу. Им мало его страданий, теперь они пришли отнять жизнь у Чэн Фэнтая! Так пусть все они расстанутся с жизнями, а во дворце Янь-вана[126] разберутся, кто кому друг, а кому враг! Шан Сижуй с новыми силами повалил Сакату на землю, но тот опомнился наконец, и между ними завязался бой. Это только в книгах человека можно убить тремя тычками да двумя пинками, даже такому сильному и умелому воину, как Шан Сижуй, нелегко голыми руками лишить кого-то жизни, к тому же Саката много лет служил в армии и тоже обладал навыками боя. В разгар схватки подоспела охрана, один из солдат прикладом ударил Шан Сижуя по голове и повалил его на землю, а другой сапогами принялся давить руку, в которой Шан Сижуй держал ножницы, и очень скоро тот от боли лишился чувств, пальцы его, подрагивая, разжались. Остальные солдаты в один миг зарядили ружья и взяли Шан Сижуя под прицел, им осталось только дождаться приказа Сакаты, чтобы застрелить актера как подосланного убийцу.

Саката получил несколько царапин, никакой угрозы для жизни они не представляли. Цзян Мэнпин, рыдая взахлеб, взывала к нему:

– Почтенный командир! Сделайте милость, пощадите его, он ведь не нарочно! У него душевная болезнь! Рассудок помутился!

Вторая госпожа хотела было что-то сказать, но Чэн Мэйсинь опередила ее:

– Шан-лаобань! Мы принимали вас как гостя, а вы безо всякой причины схватились за оружие в нашем доме, неужто вы намеренно захотели навлечь на нас беду?

Из спины Сакаты по-прежнему текла кровь, ему было не до пустой болтовни с женщинами. Он взглянул на Шан-лаобаня, вновь подумал о Чэн Фэнтае, лежащем в спальне… Когда дело касалось важных персон или знаменитостей, Саката всегда проявлял осторожность, да и начальство велело ему переманивать людей на свою сторону. Если он сейчас прикажет убить Шан Сижуя, что скажут китайцы? Они скажут, что Шан Сижуй – поборник справедливости, совершивший покушение на захватчика, истинная Лян Хунъюй! Непременно следует все обдумать, прежде чем принимать решение. Саката махнул рукой, приказывая солдатам увести Шан Сижуя. Цзян Мэнпин из последних сил попыталась подняться, она хотела молить Сакату о пощаде, но тут живот ее пронзила резкая боль – видимо, начались роды.

У Шан Сижуя кружилась голова, его волокли под руки. Он услышал болезненный вскрик Цзян Мэнпин, с трудом повернулся посмотреть – ее глаза, застланные слезами, глядели прямо на него, брат и сестра, такие далекие друг от друга, обменялись взглядами. Спустя столько лет ее глаза оставались такими же, какими запомнил их Шан Сижуй: влажными от слез.

Генерал Кудзё нашел свою смерть на чужбине, и Саката, преисполненный скорбной ярости, горевал о нем даже сильнее Сюэ Чжичэна, родного младшего брата. Со смертью Кудзё с плеч Сюэ Чжичэна как будто спал страшный груз, Сакате тоже стало не до него, и он будто расцвел: лицо разрумянилось, грудь колесом. Наверняка пройдет совсем немного времени, и род Кудзё отберет самых достойных среди своих сынов, чтобы бросить их на поле боя в Китае, где они станут сражаться до последнего вздоха. Но до того, как этот миг наступит, Сюэ Чжичэн успеет бежать.

Сейчас Саката был у военного врача, где ему обрабатывали раны, а сам врач, стоящий рядом, докладывал о состоянии Чэн Фэнтая. По его словам, причиной комы была не только неправильная тактика лечения, вызвавшая заражение крови, но и само ранение оказалось крайне тяжелым, кости переломаны, внутренние органы пробиты, больной висит на волоске от смерти – сфальсифицировать подобное решительно невозможно. Выслушав донесение, Саката долго молчал, а врач спросил его: