Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 74)
От миски с лекарством исходил бьющий в ноздри горький аромат. Чэн Фэнтай поставил ее на каменный стол остывать, затем опустил рукава, надел летнюю шляпу с темными очками и в тот же миг из слуги, хлопочущего над отваром, превратился в щеголеватого господина, кончиком пальца он поднял подбородок Шан Сижуя.
– Как следует лечи свои уши! Второй господин хочет еще послушать твою оперу!
Шан Сижуй сказал:
– Боюсь, до твоего отъезда новую пьесу сыграть не успеем.
Чэн Фэнтай молча застегнул пуговицы на рукавах, а Шан Сижуй добавил:
– Приходи послезавтра вечером, я спою одну постановку только для тебя.
Чэн Фэнтай кивнул:
– Хорошо, приду.
Глава 28
Раз семья Чэн собралась покидать Бэйпин, дел у них оказалось невпроворот: домашнюю утварь пришлось раздать по мелочи, а еще нужно было решить, с кем из слуг предстояло расстаться, а кто поедет с ними. После побега Чача-эр вторая госпожа слегла от горя, и лишь недавно ей стало лучше. Ближе к ночи, когда солнце уже село и в саду потянуло прохладой, Чэн Фэнтай велел зажечь фонари и, поддерживая вторую госпожу под руку, взял детей прогуляться по саду, чтобы подышать свежим воздухом. С каждым брошенным на этот пейзаж взглядом приближалась разлука, еще неизвестно было, какое будущее ждет командующего Цао. Но одно известно наверняка: выйдя из-под его покровительства, Чэн Фэнтай мог рассчитывать лишь на жизнь в Англии или Америке, и даже если он вернется с семьей на родину, то не сумеет обосноваться в Бэйпине. Вся семья расселась при свете фонарей и наслаждалась фруктами и газированной водой с мороженым, слушала граммофон с популярными нынче песенками, но от атмосферы уныния некуда было спрятаться. Мужа и жену тяготили одни и те же мысли, к тому же после побега Чача-эр появилось негласное табу: Чэн Фэнтай не разрешал заговаривать об этой младшей сестре. Хотя дети были не очень-то с ней близки, но исчезновение из дома человека вкупе с запретом упоминать его имя давило на детскую психику, и они сидели мрачные, почти не разговаривая.
Завидев домочадцев в подавленном настроении, Чэн Фэнтай решил как-то их развеселить, в один глоток допил газировку и протянул руку Мэйинь, приглашая ее станцевать фокстрот.
У брата с сестрой была значительная разница в росте, и Чэн Фэнтай то и дело подхватывал Мэйинь и кружил ее в воздухе, а она визжала от радости. Все смеялись, и только четвертая наложница по-прежнему не находила себе места, веки ее припухли, как будто она плакала тайком, и в свете фонарей ее взор, полный затаенной обиды, неотрывно следовал за дочерью. Когда все уже навеселились и стали расходиться, Чэн Фэнтай нарочно задержался, не торопясь возвращаться в дом, а остался в саду якобы покурить. Музыка сливалась со стрекотом насекомых, то приближаясь, то отходя волной, отчего тишина ощущалась особенно пронзительно.
Четвертая наложница, сжимая в руках носовой платок, подошла к нему со спины и робко позвала:
– Второй господин.
Когда четвертая наложница только вошла в их дом, Чэн Фэнтай был совсем мальчишкой и не знал, как обращаться с отцовскими наложницами, ну а женившись, дабы избежать ненужных подозрений, он и вовсе с ней не заговаривал. Хоть они и прожили больше десяти лет как родные люди, за целый год могли обменяться от силы семью или восемью фразами. Чтобы заговорить с Чэн Фэнтаем, от четвертой наложницы требовалась особая храбрость, тем более что сегодня речь шла о деле исключительной важности.
Четвертая наложница не успела еще ничего сказать, а по щекам ее уже покатились слезы. Чэн Фэнтай бросил окурок на землю и настороженно огляделся, испугавшись, как бы их не увидели служанки да мамки второй госпожи и не донесли ей. Им вполне под силу устроить скандал на пустом месте: поздно ночью четвертая наложница льет слезы напротив него, что люди могут подумать? Четвертая наложница продолжала молча плакать, как будто она не советоваться с Чэн Фэнтаем пришла, а явилась с повинной после убийства. Чэн Фэнтай подождал еще, но она так и не заговорила. Он взглянул на часы – уже подошло назначенное Шан Сижуем время. Не вытерпев, Чэн Фэнтай заговорил на шанхайском диалекте:
– Папа скончался много лет назад, матушка же в одиночку вырастила Мэйинь, этого достаточно, чтобы не посрамить памяти покойного!
Четвертая госпожа подняла глаза, полные слез, до крайности изумленная.
– Если матушка желает пойти другой дорогой, не хочет возвращаться с нами в Шанхай, я дам матушке пятьдесят тысяч юаней, чтобы вы могли устроить свою жизнь. Но при одном условии – Мэйинь поедет со мной. Она уже взрослая девушка, в новом доме ей будет непривычно, да и неловко. – Взгляд Чэн Фэнтая полнился тоской и лаской. – Все те годы лишений меня держали они двое, я не могу потерять их обеих.
По щеке четвертой наложницы скатилась дорожка слез, она вспомнила юношеские годы Чэн Фэнтая, когда горести и невзгоды шли чередой, и ей стало до боли стыдно. Она еще долго плакала, прежде чем наконец кивнула. Чэн Фэнтай поднялся и сказал с улыбкой:
– Со второй госпожой я поговорю, а матушка пусть побольше времени проведет с Мэйинь в эти дни.
Чэн Фэнтай отправился в театр, вечерний спектакль уже закончился, и за ним следовало представление, единственным зрителем которого должен стать Чэн Фэнтай. Шан Сижуй разогнал большую часть труппы, оставив лишь актеров, задействованных на сцене, да Ли Цяосуна с хуцинем. Он перекроил сюжет и выбрал несколько отрывков со своим участием, составив подборку лучших моментов пьесы. Остальные не понимали, что происходит, и в недоумении подыгрывали своему хозяину.
На сцене генерал Сунпо с Сяо Фэнсянь с виду предавались пьянству и веселью в публичном доме, однако же на деле они, сдерживая сильное желание, раскрывали друг другу душу в искренней беседе. И хотя в зале сидел всего один зритель – Чэн Фэнтай, сценический грим был нанесен со всей тщательностью. Взгляд Чэн Фэнтая был прикован к Шан Сижую.
Мимолетные отношения Сяо Фэнсянь с генералом Сунпо были обречены, со всех сторон их подстерегали опасности, и разлука уже близилась. Покружившись, Шан Сижуй пропел Цай Э:
Протяжно прозвучав, слова эти вдруг резко оборвались, точно натянутая струна, и еще долго в зале стояла тишина. Ли Цяосун дважды провел смычком по хуциню, извлекая мелодию в ритме эрхуань саньбань, но Шан Сижуй застыл на месте, не издавая ни звука. Проводы Цао Э, устроенные ему Сяо Фэнсянь, поглотило молчание Шан Сижуя. Взгляды их пересеклись, и Ли Цяосун тут же перестал играть на саньсяне, он понял, что Шан Сижуй не вошел в роль.
Шан Сижуй прервал спектакль посредине, и сидевший напротив генерал Сунпо остолбенело глядел на него. Сегодняшнее выступление ни репетицией нельзя было назвать, ни полноценным представлением. Будь это репетиция, к чему облачаться в костюмы и наносить грим, а будь это спектакль, Шан Сижуй в жизни не забыл бы слова посреди акта. Генерал Сунпо, сохраняя театральную позу, с нетерпением уставился на Шан Сижуя, а тот так и стоял посреди сцены, одно выражение сменяло другое на его лице, роящиеся мысли туманили разум, и душа его словно повисла на волоске и теперь раскачивалась в воздухе. Из недоумения ее бросало во внутреннюю борьбу, пока наконец она не вернулась в тело.
Шан Сижуй наконец проговорил:
– Я голоден.
С этими словами он скинул с себя костюм, но за кулисы не пошел, а спрыгнул в зал прямиком со сцены и направился к Чэн Фэнтаю:
– Второй господин, пойдемте-ка на ночной ужин!
Казалось, Шан Сижуй и правда ужасно проголодался. Обеими руками он снял с головы украшения и вручил их Сяо Лай, обнажив короткие волосы. Поверх нижней рубашки он накинул длинный халат и повязал светлую тонкую накидку, однако грим смывать не стал. По счастью, лицо у него было чистое, без тона, и ночью с первого взгляда и не скажешь, что что-то не так. Он ухватил Чэн Фэнтая за запястье и, не оглядываясь, бросился вперед, точно спасаясь бегством.
Генерал Сунпо невольно вскрикнул:
– Хозяин!
Ли Цяосун полотенцем стряхнул с колен канифольный порошок и с каменным лицом покинул сцену. Сяо Лай подняла костюм Шан Сижуя, повесила его на локоть и, глядя в сторону, куда он сбежал, о чем-то глубоко задумалась. Генерал Сунпо только руками развел и сказал ей:
– Вот оно как! Сяо Фэнсянь бросила генерала и сбежала – и как назвать эту сцену? Разве что «Побег Линь Чуна в ночи»![116]
Шан Сижуй, что предстал сегодняшним вечером перед Чэн Фэнтаем, разительно отличался от себя прежнего. Он обожал всяческие правила: реквизит на заднем плане поставят не туда, он обязательно скажет, на сцене кто-то ошибется в движении – и тут не промолчит. Сегодня же вечером он остановил спектакль посредине, прямо в гриме спрыгнул со сцены, в общем, нарушил все мыслимые и немыслимые правила и, разумеется, ничего самому себе не сказал. На машине они не поехали, неподалеку от театра располагались ресторанчики. Когда-то ночной Бэйпин был шумным и оживленным городом: здесь играли в мацзян, слушали пьесы и танцевали, а когда веселье заканчивалось, просыпался аппетит, и все отправлялись на ночной перекус. Теперь же лишь немногие лавки осмеливались работать по ночам, делали они это незаметно: пока не толкнешь дверь и не войдешь, не узнаешь даже, что здесь открыто. Шан Сижуй натянул капюшон на голову, и лишь время от времени, когда он заговаривал, виднелся кончик его носа, губы и ресницы. В неверном свете фонарей можно было разглядеть сценический грим: густые алые, белые и темно-синие мазки делали из него обольстительного призрака из «Повестей о странном из кабинета Ляо», который в темноте выходит на охоту за людским костным мозгом. Причудливо прекрасный, окутанный ареолом загадочности, с тянущимся за ним шлейфом вековой истории, он вовсе не походил на привычного озорного актера.