Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 66)

Цао Гуйсю самодовольно заявил, что пьесу Лао Ся написал в одиночку, и Чэн Фэнтай с улыбкой заметил:

– Мог в большом городе стать драматургом.

Цао Гуйсю с ним не согласился:

– И какую пользу принесут его пьесы там? Здесь, у меня, он проявит себя в полной мере!

Похоже, Лао Ся пользовался среди солдат большим авторитетом и отвечал за идеологическую часть. Впрочем, за его талантом Чэн Фэнтай разглядел кое-что еще: речи Лао Ся вел чрезвычайно подозрительные, сам Чэн Фэнтай уже имел дело с «той стороной», и «тамошние» манеры были ему хорошо знакомы. Замешкавшись на мгновение, он прошептал:

– Хочу кое-что сказать… Если ошибаюсь, вы уж, старший молодой господин, меня не ругайте.

Цао Гуйсю кивнул:

– Прошу вас, младший дядюшка, говорите.

Чэн Фэнтай решился:

– Этот Лао Ся, кажется, слегка… – он цокнул и усмехнулся несколько отстраненно, – попал под влияние большевистских идей!

Цао Гуйсю как будто даже гордился тем, что статус Лао Ся раскрыли, он улыбнулся такой самодовольной улыбкой, что у Чэн Фэнтая волосы дыбом встали. То, что Цао Гуйсю ослушался отца и принял участие в японском сопротивлении, – большое дело, но если его заподозрят в связях с коммунистами, оно примет совершенно другой оборот. Чэн Фэнтай даже заерзал от беспокойства, и Цао Гуйсю схватил его крепко за руку:

– Младший дядюшка, не беспокойтесь! Я лишь воспользуюсь его запалом, но пропаганды в войсках не допущу. – И добавил с улыбкой: – Не так давно я просмотрел немало их книг, что до дисциплины и боевого духа, нам до них еще далеко, учиться и учиться! Мы страдать не хотим, духу нам не хватает, вот и воевать не умеем. Они же стойко переносят лишения!

Цао Гуйсю не стал вдаваться в детали, отчего национально-освободительная армия уступает коммунистам в вопросах боевого духа, он лишь грубо скопировал их способы морального воздействия на солдат. Кто знает, окажется ли этот шаг разумным, но в краткосрочной перспективе результаты он показал прекрасные. Чэн Фэнтай, хоть и не был работником просвещения, равно как и военным специалистом, все же настойчиво попросил Цао Гуйсю соблюдать осторожность и больше и говорить ничего не стал. После спектакля Чэн Фэнтай со своими людьми отправился в городок отдохнуть, а следующим утром, когда он собрался уезжать, Цао Гуйсю решил составить ему компанию за завтраком. Вместе с ним пришел и Лао Ся, испытав знания Лаюэ Хуна, он, положив обе руки на плечи юного актера, подтолкнул того к Цао Гуйсю и сказал одобрительно:

– Командир, это многообещающий талант! И десять иероглифов выучить за вечер ох как непросто, он же смог запомнить больше тридцати! Если в качестве адъютанта он вам не подойдет, отошлите его ко мне, я как раз в поиске помощника. Такой сообразительный одаренный ребенок уже за месяц выучится всему, что необходимо, и сможет приступить к работе!

Цао Гуйсю лишь отмахнулся от него палочками:

– Поменьше зарься на мое! Разве у солдата мозги как у свиней? Тебе подавай только моих людей?

Услышав это, Чэн Фэнтай понял, что судьба Лаюэ Хуна теперь в надежных руках. И в самом деле, Цао Гуйсю обернулся и сказал:

– Имя твое, Лаюэ Хун, звучит как-то развратно. Как тебя зовут по-настоящему?

Лаюэ Хун лишь покачал головой: рожденный в бедной семье, с детства от слышал в свою сторону лишь «котенок» да «щенок», и фамилию свою уже позабыл.

– Фамилию возьмешь мою. – Цао Гуйсю отломил кусочек маньтоу и проговорил с набитым ртом: – Раз ты вышел из двора Шан-лаобаня, а сейчас у нас четвертый месяц, будем звать тебя Цао Сымэй[109].

Не дожидаясь подсказки, Цао Сымэй радостно кивнул.

После завтрака, когда еще только светало, Цао Гуйсю лично проводил Чэн Фэнтая за пределы городка, по дороге у них нашлось время еще раз обговорить подробности будущего великого дела. Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Говорил, что не хочу уезжать за границу, но когда все закончится, так или иначе придется.

Цао Гуйсю ответил:

– Это еще неизвестно. Если командующий Цао однажды предаст родину, японцы пожалуют тебе звание поставщика императорского двора.

Чэн Фэнтай воскликнул:

– Пощади меня! Если наступит такой день, мне тем более надо будет бежать!

Цао Гуйсю помолчал немного, затем по-дружески положил руку Чэн Фэнтаю на плечо:

– Не имеет значения, увенчается наше дело успехом или провалится, неприятностей на младшего дядюшку я не навлеку.

Слова эти Чэн Фэнтай хоть и принял во внимание, но нисколько им не поверил. Он сел в машину, собрался уже отправиться в дорогу и тут заметил, что Цао Сымэй не только не собирается отблагодарить его за участие и попрощаться, но, напротив, стоит позади Цао Гуйсю с таким видом, точно знать его не знает, – за одну ночь он вжился в роль адъютанта. Что за бесчувственный, неблагодарный мальчишка! Изначально Чэн Фэнтай не собирался ни о чем с ним разговаривать, но, увидев такое отношение, нарочно его окликнул, чтобы подколоть:

– Эй, актерчик! Неужто ты в труппе «Шуйюнь» правда не выучил иероглифов? А кто же тогда обычно читал Шан-лаобаню газеты за кулисами?

Цао Сымэй вспыхнул и бросил смятенный взгляд назад, боясь, как бы Цао Гуйсю их не услышал. Чэн Фэнтай больше ничего не сказал, а холодно усмехнулся и приказал Лао Гэ трогаться.

Автомобиль выехал за город, все шло благополучно, за исключением лишь одного: работники перешептывались и поглядывали украдкой на Чэн Фэнтая, точно обсуждали какие-то щекотливые темы. Чэн Фэнтай отдыхал, смежив веки, с величественным и непоколебимым видом он обратился к ним:

– Коли есть что сказать, так говорите, что вы ходите вокруг да около.

– Второй господин, быть может, мы и обознались, вы уж не принимайте за правду, – заговорил нерешительно один из работников, – в лагере старшего молодого господина Цао мы заметили нескольких солдат, очень похожих на разбойников, что ограбили нас тогда.

Чэн Фэнтай резко распахнул глаза:

– Внимательно рассмотрели их?

Работник ответил:

– Те солдаты, заметив нас, опустили головы и скрылись, больше мы их не видели.

Чэн Фэнтай велел Лао Гэ остановиться. Если поразмыслить, Цао Гуйсю не составило бы труда выяснить, в какое время и какими путями Чэн Фэнтай перевозит товар, ну а подстроить затем нападение, воспользовавшись чужими руками, и того проще. Неудивительно, что в прошлом Цао Гуйсю вел себя с ним резко и прямо, зато после свадьбы третьей барышни Цао отношение его разительно переменилось, на бракосочетании он даже встал навытяжку да честь ему отдал, как полагается! Да разве Цао Гуйсю ему, Чэн Фэнтаю, честь отдавал? Нет, привечал он его деньги! При одной мысли об этом Чэн Фэнтай зубами заскрежетал от ярости, но злился он не из-за потерянных денег, а потому, что Цао Гуйсю, замыслив поживиться за его счет, отнял людские жизни, убил самых лучших его работников. Однако это дело прошлых лет, сейчас они стали союзниками. Поворачивать назад, чтобы свести счеты, – только искать неприятностей, никакого смысла в этом нет. Он приказал Лао Гэ ехать дальше, а работникам будто между делом сказал:

– Я знал об этом. Отряд, похитивший у нас товар, старший молодой господин принял к себе в прошлом году.

Работники приняли его слова за чистую монету и больше допытываться не стали. Притихнув, Чэн Фэнтай размышлял, охваченный праведным гневом: с самого начала он понял, что Цао Сымэй – человек, далекий от скромности, боялся еще, что тот доставит Цао Гуйсю неприятности. И напрасно, эти двое – один с камнем вместо сердца, другой с руками по локоть в крови – друг друга стоили! Кто кого укусит, тот и станет заступником народа!

Голова Чэн Фэнтая по дороге домой была забита тяжелыми думами, однако и Шан Сижую в Бэйпине пришлось столкнуться с непростым делом. Шан Луншэн позвал брата к себе домой, за чашкой чая они сидели вдвоем. За окном накрапывал мелкий дождик, а из спальни доносилось покашливание мужчины и женский шепот. Шан Сижуй наблюдал за каплями дождя и долго-долго молчал, то ли и в самом деле не слыша посторонних голосов, то ли притворяясь глухим. Сыси-эр все же окончательно рехнулся и скончался. Покуда он был жив, артистические круги не очень-то охотно ему помогали, тяготились его обществом – считали, что он сам виноват в своем нынешнем положении, да и угодить ему было невозможно. Когда же Сыси-эр умер, театральный мир вдруг вознамерился проводить его со всеми полагающимися почестями, устроить пышные похороны. Однако организацию похорон каждый скромно уступал другому, по большей части из-за денежного вопроса. Шан Луншэн предлагал следующее: чтобы труппа «Шуйюнь» сама вызвалась проводить Сыси-эра. Шан Сижуй ничего на это не ответил – он ничем не хотел заниматься. После всего, что сделал ему Сыси-эр, протянутая тому в трудную минуту маньтоу уже считалась проявлением высшей степени человеколюбия, большего между ними быть не могло.

Шан Луншэн сказал:

– Я знаю, что за человек был Сыси-эр, все те годы, что ты провел в Бэйпине, он всячески изводил тебя.

Шан Сижуй шмыгнул носом и разговор поддерживать не стал. Шан Луншэн продолжил:

– Но это не ради него, а ради меня.

Шан Сижуй обернулся и недоуменно взглянул на Шан Луншэна. Тот сидел, широко расставив ноги, ладонями опираясь о колени, с величественным, едва ли не внушающим трепет видом. Тут кто-то откинул бамбуковую штору, заслоняющую вход в спальню, и оттуда вышла накрашенная по последней моде красавица, в руках она держала медный тазик для умывания. Слегка кивнув Шан Сижую, она, не обращая внимания на дождь, выплеснула грязную воду под корни сливового дерева. Зоркий Шан Сижуй заметил, что вода в тазу была кроваво-красного цвета. Когда женщина возвращалась со двора, он не удержался и бросил на нее осторожный взгляд. Обстоятельства нынешнего визита Шан Луншэна в Бэйпин сразу показались ему странными, словно старший брат приехал в город с каким-то тайным заданием: труппу семьи Шан он бросил в Тяньцзине, сам заявил, будто приехал к брату на гастроли, но на сцене показывался редко, а с Шан Сижуем почти не встречался. Жил он в пустом доме в хутуне Наньлогу, выложив за него внушительную сумму. Давно уже Шан Сижуй слышал доносящийся из комнат женский голос. Наверняка принадлежал он красавице, что показалась ему сегодня. А теперь в спальне скрывался еще и раненый. Шан Сижуй был знаком с суровым уличным миром цзянху и знал, что долго скрывать гостя у брата не получится.