Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 65)

Цао Гуйсю сказал:

– Нынешние времена принуждают человека выбирать: если не черное, так непременно белое, посередке пройтись немыслимо – общественное мнение беспощадно. В конце концов получишь по обеим щекам.

Этими словами он, казалось, не только поддел Чэн Фэнтая, но и укрепил его решимость действовать. Чэн Фэнтай промолчал, но тут в разговор вступил Лао Гэ:

– Старший молодой господин, клянусь вам, я, презренный слуга, не могу не требовать справедливости для второго господина, когда его несправедливо обижают! Во время боев в Шанхае наш второй господин с шурином Фанем стольким помогли деньгами. Я уж не говорю о том, что все, заработанное прежде на прядильной фабрике, они пустили на помощь людям, и двери своего дома он открыл для беженцев. Да какой хозяин коммерсант – он почтенный начальник, родитель народу, мало кто на такое способен!

Услышав это, Цао Гуйсю налил Чэн Фэнтаю вина и поднял рюмку:

– Младший дядюшка поистине человеколюбив, я пью за его честь.

Чэн Фэнтай, в свою очередь, рассказал ему о трюке с патронами, который использовала национально-освободительная армия в сражении при Усуне и Шанхае:

– Когда я был маленьким, то частенько ходил охотиться на гору Шэшань[105] с соседским дядюшкой. Был там один охотник, как выдавалась у него минутка отдыха, так он доставал два патрона и давай натирать их о кожу головы, чтобы медное напыление равномерно стерлось. Тогда при выстреле пули разрывались, стоило им попасть в кровь. Шансов выжить никаких. Он специально носил их при себе, стрелял ими в хищников да врагов. – Чэн Фэнтай усмехнулся: – Я всегда считал это бесславной уловкой из цзянху, вот уж не думал, что во время боев в Шанхае нашим солдатам она так придется по душе.

Цао Гуйсю проговорил:

– Да где ж во время боя взять время, чтобы натирать патроны о голову.

– Можно потереть их пару раз о подошву, эффект будет тот же. Правда, стрелять ими столь же метко, как обычными, не выйдет, но для ближнего боя сгодятся.

Цао Гуйсю немедленно отложил палочки и приказал солдатам тут же испытать новый метод – результаты оказались поистине впечатляющими. Лао Ся, заслышав вдалеке выстрелы, решил было, что Цао Гуйсю вновь устроил самосуд в обход правил, и, вытерев рот, что было мочи помчался смотреть, что творится. Ничего он, к своему удивлению, не обнаружил, зато Цао Гуйсю уставился на него:

– Наелся ослятины?

Лао Ся поправил очки и ответил:

– К представлению все готово, прошу командира с гостями занять свои места.

Сцена представляла собой земляную насыпь с наброшенным на нее брезентом, наверху повесили несколько лампочек, ну а о костюмах с гримом и говорить нечего – такими простыми и грубыми они были. Впрочем, и на сцене, и в зрительном зале все кипело от предвкушения. Чэн Фэнтай и Цао Гуйсю сели в первом ряду, за ними толпились новобранцы, заняв площадь в пару му. Они выросли в деревнях, и редко когда им выпадала возможность посмотреть спектакль, так что сегодня у них все равно что праздник. Но оттого, что рядом с ними сидело высокое начальство, никто не осмеливался слишком уж шуметь, и радостное возбуждение клокотало, точно пар в закрытом котле, время от времени вырываясь наружу с гулким жужжанием. Это напомнило Чэн Фэнтаю атмосферу спектаклей Шан Сижуя: после того как тот оглох, в зале царило такое же сдержанное воодушевление.

Лао Ся забрался на сцену, прочистил горло и, приблизившись к микрофону, спросил:

– Знаете вы, что мы все собрались делать здесь сегодня?

В зале все, как один, ответили:

– Смотреть спектакль!

Лао Ся взмахнул руками, усмиряя накатывающий волнами гул голосов, и на лице его проступило едва ли не отеческое выражение.

– Вы правы лишь отчасти. Спектакль мы и в самом деле посмотрим, но цель наша не только посмотреть. От нас требуется понять его смысл, научиться чему-то. Я знаю, вы оставили родные края и прибыли прямиком в часть, все для вас в новинку. Кто-то из вас не знает грамоты, кто-то даже на гоюе не говорит[106], здесь собрались диалекты со всех уголков страны. Это создает большие трудности для жизни в армии, но всему мы можем постепенно научиться…

Чэн Фэнтай спросил Цао Гуйсю:

– Этот Лао Ся, он, случайно, не учителем был в прошлом?

Цао Гуйсю покосился на него:

– Неужели разглядел?

Чэн Фэнтай подумал про себя: «Так это же черным по белому у него на лице написано» – и задал еще вопрос:

– Где ты его отыскал? Для чего тебе в отряде такой человек?

Цао Гуйсю усмехнулся:

– Командующий Цао променял снаряжение на целый батальон, чтобы преподнести жене драгоценности, я же, чтобы вытащить его из тюрьмы, потратил столько, что хватило бы на восемь бриллиантовых колец! – Чэн Фэнтай изумился, а Цао Гуйсю продолжил: – Не смотри на этого сюцая[107] свысока, если его энергию направить в нужное русло, он заменит кавалерийский полк.

Чэн Фэнтай спросил:

– Это как же?

Цао Гуйсю указал на сцену, по всей видимости, там крылись все ответы.

Спектакль на сцене уже начался, молоденький солдат, исполняющий роль конферансье, вышел на сцену и, держась за живот, во весь голос объявил:

– Просим зрителей насладиться новой пьесой «Третий ребенок из рода Ся»! История эта произошла в одной деревне в Цзяннани…

Содержание пьесы было типичным для того времени, рассказывала она о трех сыновьях крестьянской семьи. Старшего призвали в армию главнокомандующего Ли, где тот погиб на Гражданской войне. Затем пришел неурожайный год, и второй сын Ся отправился на заработки в город, чтобы прокормить младших брата с сестрой и мать, но там он попал в лапы капиталисту Чжану, днями и ночами средний сын только и знал, что работал, от изнеможения заболел туберкулезом и умер от кровохарканья. Все, причитающееся ему, алчный хозяин Чжан забрал себе, а младшая сестра, умирая с голоду, отправилась выкапывать дикие травы и скончалась, отравившись ими. Костюмы, реквизит, актерская игра и реплики не представляли особой художественной ценности, но говорили актеры на языке, понятном народу, и это грубоватое, шумное зрелище попало солдатам в самое сердце. Они тут же принялись горячо обсуждать происходящее на сцене, а самые впечатлительные прослезились, ведь невзгоды, приключившиеся с братьями Ся, были им хорошо знакомы: о каких-то они слышали от соседей, что-то видели своими глазами, а некоторые происходили и с ними. Ни Чэн Фэнтай, ни Цао Гуйсю никак не могли проникнуться разворачивающимся действием.

В антракте Лао Ся вновь поднялся на сцену.

– Ох, буду говорить с вами начистоту – старший Ся и Ся Второй – два моих старших брата. – На глазах у Лао Ся невольно выступили слезы.

Сидевшие у сцены солдаты зашумели:

– Так ты отыскал потом главнокомандующего Ли с хозяином Чжаном, чтобы отомстить за братьев?

Лао Ся ответил:

– Ну как же не отыскать! Я был тогда молод. Приехал в город, нашел того самого хозяина Чжана и поколотил его посреди улицы как следует. Но у хозяина Чжана и деньги, и власть – упек он меня в тюрьму…

Солдаты уже вскинули кулаки и засучили рукава, собравшись расправиться с негодяем вместо Лао Ся. Чэн Фэнтай подумал, что история об избиении хозяина Чжана посреди улицы навряд ли была правдивой, но что бедняк в борьбе с богачом останется в дураках, ошибки нет. Лао Ся продолжал:

– Успокойтесь все, успокойтесь! Я понимаю, что вами движет чувство справедливости, только бедняк способен на сочувствие к другому бедняку! Но вот в чем загвоздка: убьешь хозяина Чжана, возникнут хозяева Чэнь да Ван; избавишься от главнокомандующего Ли, объявятся командующие У да Чжэн. Мир наш кишит милитаристами и капиталистами, только сокрушив классовую систему, мы избавим простой народ от страданий!

Эти рассуждения о сокрушении классовой системы Чэн Фэнтай уже слышал от Чача-эр, они-то и стали предзнаменованием их будущих разногласий. Вдруг ему стало совсем невесело, обратившись к Цао Гуйсю, он проговорил:

– Если уж мы заговорили о капиталистах, то и я один из них. Получается, и меня надобно сокрушить?

Цао Гуйсю спал с лица, семья-то его как раз сколотила состояние на службе в армии, бывало и такое, что они насильно забирали парней к себе в войско, так что он подозвал адъютанта и отдал ему приказ:

– Передай Лао Ся, чтобы говорил по делу! Хватить нападать на своих же!

Адъютант отправился на сцену с приказом. Лао Ся выслушал его, склонив голову набок, обернулся к зрителям и заговорил уже по-другому:

– Разумеется, дела следует решать в порядке их срочности и важности, сейчас наш главный враг – японцы. Мы должны образовать единый антияпонский национальный фронт[108], объединить наши силы. Пусть даже милитаристы с капиталистами встанут на нашу сторону.

Чэн Фэнтай все прекрасно понял: значит, сперва они с ним объединятся, а потом его же и уничтожат. Как подумаешь об этом, аж тошно становится. Хорошо, что на сцене начался следующий акт, и Чэн Фэнтай хоть ненадолго отвлекся от своих подозрений. Дальнейшие перипетии сюжета впечатляли не в пример больше двух предыдущих сцен: главный герой, третий сын семьи Ся, или Ся Лаосань, так и не сумел отомстить за братьев и угодил в тюрьму по сфабрикованному делу. За решеткой, где он провел полгода, Ся Лаосань познакомился с мудрецом, чьи мысли занимала новая идеология, и ему посчастливилось постигнуть истинное знание. Встреча мудреца и Ся Лаосаня была подобна прикосновению небожителя к неотесанному камню, с того момента в Ся Лаосяне пробудилась страсть к учебе. Под влиянием мудрого наставника после освобождения он бросает все силу на учебу и воспитание окружающих, пока японцы не вторглись в Китай и его наставник не сгинул в пламени войны. Рискуя жизнью, Ся Лаосань вызволяет тело наставника и хоронит его со всеми почестями. А затем, оставив семью и учебу, отбрасывает в сторону кисть и берется за оружие, полностью посвятив себя войне против агрессора. Персонажи пьесы были яркими и запоминающимися, а сюжет столь закрученным, что в ней даже прослеживалось что-то из истории мести графа Монте-Кристо. Можно сказать, это был лучший из всех драматических спектаклей, что Чэн Фэнтай когда-либо видел, он увлек его настолько, что он позабыл уже о затаенной угрозе собственного уничтожения и оживленно обсуждал с Цао Гуйсю увиденное.