Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 64)

– Трупы обчистить с ног до головы, чтобы никакая мелочь не выдала!

Он в несколько шагов догнал Чэн Фэнтая, лицо младшего дядюшки застыло в напряженной маске. Цао Гуйсю усмехнулся:

– Японцы ведь и дядюшке успели насолить, так неужели теперь рука на них не поднимается?

Сосредоточенно сдвинув брови, Чэн Фэнтай бросил на него быстрый взгляд, к губам он прижимал белый носовой платок, от заполнившего ноздри запаха крови его выворачивало наизнанку. Цао Гуйсю сказал:

– Меня тут винить не за что, если оставить пленных для переговоров с японцами, командующему Цао это только свяжет руки, лучше все подчистить.

Чэн Фэнтай спросил:

– И все же чего старший молодой господин хочет от меня? Если вопрос в деньгах, мы договоримся.

– А разве я не говорил уже? – удивился Цао Гуйсю. – Я хочу смерти Кудзё.

Когда они пришли в лагерную палатку, Цао Гуйсю отослал всех прочь, а охрану выставил подальше, после чего бережно извлек на свет промасленную кальку с нанесенным на нее чертежом и карандаш и почтительным жестом пригласил Чэн Фэнтая сесть. Тот с первого взгляда узнал чертеж и прекрасно понял, что Цао Гуйсю имел в виду. Случившееся недавно – это не только тренировка новобранцев, но и демонстрация Чэн Фэнтаю: он, Цао Гуйсю, готов сопротивляться Японии до конца. Чэн Фэнтай сел за стол и попытался успокоить разум, но сцены прошлого одна за другой вставали перед его внутренним взором и ранили душу: кровь Шан Сижуя, револьвер Чача-эр, белая перчатка в руке Чэн Мэйсинь, которую та так отчаянно сжимала, разбитая цветочная ваза… Все эти видения слились в одно под лучами закатного солнца, обратившись карканьем воронов.

Чэн Фэнтай сказал просто:

– Вся моя жизнь и семья здесь.

Взгляд Цао Гуйсю сверкнул.

– Многое я не могу рассказать младшему дядюшке, это военная тайна. Но ручаюсь: одним росчерком карандаша младший дядюшка совершит подвиг и во имя страны, и во имя народа!

Чэн Фэнтай произнес с насмешкой:

– Брось ты это! Во имя страны и народа… Я молиться не перестану, если спасу хотя бы свою семью!

Цао Гуйсю сказал необычайно серьезно:

– После случившегося командующий Цао порвет со мной все связи, тебя же не тронут, ты его шурин, и Саката не посмеет ничего тебе сделать.

Трудно сказать, посмеет Саката или нет, японцы в Китае не считаются ни с чем. И все же лучше рискнуть, чем стать изменником родины под давлением Сакаты, всю жизнь провести так, что страшно вспомнить на смертном одре. И когда в установленный час пещера Люсянь рухнет, не выдержав боя, он обвинит вдобавок Кудзё в том, что тот лишил его средств к существованию! Цао Гуйсю с отцом не ладили, их взаимная неприязнь давно уже очевидна, и вспыхнувшая между ними вражда навряд ли затронет младшего дядюшку. Чэн Фэнтай взял карандаш, с торжественным видом сделал отметку и твердым голосом провозгласил:

– Героем быть тяжело, но еще тяжелее – предателем. Да, я правда дорожу жизнью и страстно желаю богатства, но заряжать японцам винтовки – нет, на такое я не способен.

Не отрывая взгляда от чертежа, Цао Гуйсю усмехнулся:

– Младший дядюшка пусть и гибок, но в серьезных делах стоит, расправив плечи, а это проявление истинного героизма.

И пяти минут не прошло, как Чэн Фэнтай сделал все необходимые пометки на чертеже, в тот же миг Цао Гуйсю потянулся за бумагой. Чэн Фэнтай же прижал ее к столу, не отдавая, два человека встретились взглядами, на лицах их застыло необычайно серьезное, даже торжественное выражение. Чэн Фэнтай проговорил:

– В военном деле я не разбираюсь. Ты ничего не говоришь, а я ничего и не спрашиваю. Если в самом деле выйдет одним ударом расправиться с Кудзё, то Саката лишится покровителя и я еще могу спастись. Но если Кудзё вернется живым, на меня падет подозрение, и тогда мы не только курицы не украдем, но потеряем в придачу горсть риса…

Цао Гуйсю перебил его:

– Я изучил всю подноготную Кудзё. Если он попадет ко мне в руки, для него это верная смерть.

Чэн Фэнтай убрал ладонь, и Цао Гуйсю взялся за чертеж, окинул его взглядом и изумленно воскликнул:

– На такое количество арматуры разве хватит столько взрывчатки?

– Хватит. Если пещера не обвалится, я расплачусь жизнью. Если мне не веришь, привези туда двести цзиней взрывчатки, подорви и посмотри, что будет!

Цао Гуйсю рассмеялся:

– Да как тут не поверить – почерк Гёттингенского университета. До чего дошла современная наука!

Он повторил хвастливые слова Чэн Фэнтая, и тот невольно усмехнулся, а потом обстоятельно проинструктировал Цао Гуйсю, как именно действовать в пещере. Они проговорили всю вторую половину дня, и Чэн Фэнтай, погруженный в тяжелые раздумья, ужинать не желал, хотя Цао Гуйсю и настаивал, мол, специально для дорогого гостя зарежут осла, и повар приготовит свое лучшее блюдо – ослятину с таро. Чэн Фэнтай лишь отнекивался, повторял, что устал, жирное мясо ему в горло не полезет, да и вообще он собирается лечь пораньше. Зная, что тяготит его душу, Цао Гуйсю крепко сжал плечо Чэн Фэнтая и встряхнул хорошенько.

– Младший дядюшка, успокойся! Пусть даже ты держал бы язык за зубами, я все равно провезу двести цзиней взрывчатки через пещеру Люсянь, и что ты против меня сделаешь? Все равно на тебя пали бы подозрения, причем несправедливые! Я воспользуюсь твоими уловками, организую взрыв в нужный момент, в живых никого не останется. Кудзё отправится к чертям, не успев даже понять, что произошло. Будь совершенно спокоен! – Он обнял Чэн Фэнтая за плечи, как самого близкого друга. – Идем поужинаем с тобой, а вечером приглашаю тебя посмотреть спектакль, повеселиться.

Чэн Фэнтай отбросил переживания в сторону, одна эта фраза уже его развеселила.

– Приглашаешь меня на спектакль? Здесь?

Цао Гуйсю подтвердил:

– Да, здесь.

Чэн Фэнтай призадумался, а не размахивает ли Цао Гуйсю топором у ворот Лу Баня, делая такие предложения? Он уточнил:

– Ты ведь знаешь, что я прибыл оттуда, где играет труппа «Шуйюнь»?

Цао Гуйсю покачал головой:

– Это другое, такой постановки Шан-лаобань никогда не ставил! Есть тут у меня свои таланты!

Чэн Фэнтай очень в этом сомневался.

Глава 25

Поскольку Цао Гуйсю обещал показать хорошее представление, они не стали возвращаться в поселок на ужин, а остались в лагере, где накрыли столы для всех под открытым небом. В котле на большом огне тушили таро с ослятиной, и аромат разносился на десять ли вокруг. Чэн Фэнтай всегда ел мало, но зато слыл гурманом, но в походах не привередничал и ел скромнее обычного. Однако сейчас, стоило ему учуять аромат тушеного мяса, аппетит у него разыгрался. Раз уж они с Цао Гуйсю замыслили большое дело – все равно что души друг другу раскрыли, так ни к чему было церемонничать. Взяв с собой Лао Гэ и двоих работников, он сел за стол.

Вдалеке он приметил Цао Гуйсю со свирепым выражением на лице, он ругался на ходу. Рядом с ним, не отставая, семенил человек средних лет в очках – он напоминал школьного учителя и с таким же упрямым видом пререкался с Цао Гуйсю. Они подошли ближе, и стало слышно, о чем спор. Цао Гуйсю говорил:

– Поменьше болтай мне тут о великих принципах! А японцы в Нанкине вспоминали о конвенциях? Много они о них думали, когда взрывали химические бомбы? Всего-то несколько японских солдат, большое дело! Прирезать, выбросить тела – и концы в воду! Чего ты привязался ко мне? Правила только для меня одного, Цао Гуйсю, написаны?

Мужчина средних лет возразил:

– Война не место для мести. Мы говорим о дисциплине. А тут командир ее не соблюдает! Какой это пример? Как прикажете мне воспитывать солдат?

Цао Гуйсю только отмахнулся:

– Как воспитывать – это твое дело. У меня сегодня гость. Хватит гримасничать!

У мужчины закончились слова для разговора с этим военщиной, не желающим прислушиваться к доводам здравого смысла, и, полный негодования, он развернулся и зашагал прочь. Цао Гуйсю злобно бросил ему в спину:

– А ну вернись, будем есть!

Мужчина кинул в ответ:

– Принимайте гостей, командир, а я пойду репетировать!

Цао Гуйсю пробормотал что-то себе под нос и, подавив гнев, сел за стол, вытянул шею и опрокинул рюмку. Чэн Фэнтай поинтересовался:

– Это кто?

Крайне раздраженный, Цао Гуйсю ответил:

– Мой родной папаша!

Так в один день Цао Гуйсю обрел вдруг еще одного отца.

Чэн Фэнтай с Цао Гуйсю ели и пили вдоволь, болтали о каких-то пустяках. Чуть поумерив гнев, Цао Гуйсю подозвал молоденького солдата:

– Возьми горшок с ослятиной и отнеси на стол Лао Ся, только следи, чтобы не раздавал кому попало!

По-видимому, «папаша» носил фамилию Ся, и Цао Гуйсю, как и полагается почтительному сыну, весьма им дорожил.

Затем разговор за столом зашел о битве при Усуне и Шанхае, и Цао Гуйсю принялся расспрашивать Чэн Фэнтая, как обстоят дела в городе после войны. Чэн Фэнтай с детства ездил вместе с отцом за границу, повидал немало мест, потом он переехал в Бэйпин, жизнь в котором, несмотря на холод, очень ему нравилась. Никогда он не испытывал особенной привязанности к Шанхаю. И все же, когда в город пришла беда, он понял, что значит выражение «ножом по сердцу резануть». Он рассказывал Цао Гуйсю:

– Взорвали электростанцию, много народу погибло, одна моя прядильная фабрика пострадала от бомбежки, другую забрали японцы. И я решил, что не отдам ее вот так, запросто, воспользовался связями и формально ввел японцев в состав акционеров. Кто бы мог подумать, что это сделает из меня коллаборациониста! – Чэн Фэнтай покачал головой и горько усмехнулся: – Вот не знаю теперь как быть!