Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 68)

Издалека к ним спешил Ню Байвэнь, на голову которого свалились новые, непредвиденные хлопоты. Сложив ладони в умоляющем жесте, он обратился к братьям Шан:

– Господа, время вышло, надо что-то решать. Японцы требуют вскрыть гроб. Да что же это творится! Мы, актеры, хоть и маленькие люди, но как можно терпеть подобные бесчинства! Да над нами глумятся!

Даже Ню Байвэнь, который и мухи не обидит, не в силах был совладать с охватившей его ненавистью.

Шан Луншэн сказал:

– Возвращаемся в храм, оставим гроб там до погребения. Сами похороны обсудим позднее.

Объявил он это во всеуслышание, в голосе его сквозила решимость, и слова его дошли до каждого питомца «грушевого сада». Семья Цзян и прочие недолюбливающие Шан Сижуя актеры криво ухмылялись, злорадствуя: ничего-то эта труппа «Шуйюнь» не может, даже человека похоронить! Фальшивый племянник лишился прежнего спокойствия, нахмурился, собрался было возразить, но Шан Луншэн прервал его, сложив руки в извиняющемся жесте:

– Почтенный молодой господин, в скором времени мы непременно вернем гроб вашего дядюшки в родные края, но не сегодня, как сами видите. Нам нужно подумать о живых, вы уж нас поймите!

Он предпочел провалить дело, но не жертвовать Шан Сижуем вновь, тот и так хлебнул уже достаточно горя. При виде отчаянной решимости Шан Луншэна фальшивому племяннику оставалось лишь сдаться. Ню Байвэнь кивнул со вздохом:

– Что поделать, лучше уж стерпеть обиду и трусливо отступить, чем оскорбить дух покойного. Пойду скажу, что мы возвращаемся тем же путем.

Они собрались поговорить с товарищами по «грушевому саду», договориться с японскими солдатами, объясниться с зеваками, только не сообщили о своем решении Шан Сижую. Во-первых, они словно позабыли, что Шан Сижуй оглох и мог вообще не услышать, что сказал старший брат. Во-вторых, даже будучи в добром здравии, Шан Сижуй не очень-то любил совать нос в чужие дела, обсуждать с ним что-то, только время терять. И вот позабытый всеми Шан Сижуй вдруг выхватил воображаемый меч из ножен и подскочил:

– Не смейте вскрывать гроб! Никому не дозволяется к нему прикасаться! – Пробившись через толпу, он подскочил к переводчику прежде, чем его успели остановить, и заявил: – Я хочу видеть Кудзё Кадзиму!

Глава 26

Время близилось к вечеру, солнце уже клонилось к закату, и участники траурной процессии разбрелись, болтаясь в ожидании у городской стены. Сновавший туда-сюда простой народ мог увидеть этих актеров разве что вдалеке на сцене, и то приходилось потратить немало даянов; сегодня же те стояли как на ладони, да в придачу без грима, грех не поглазеть! Вот люди и сбивались в кучки, без стеснения разглядывая актеров и перешептываясь. Но тем не привыкать к чужим взглядам и обсуждению, людское внимание для них все равно что легкий ветерок – нисколько не задевает. Некоторые самые легкомысленные юноши даже принялись украдкой заигрывать с барышнями. Шан Сижуй, сходя со сцены, не терпел на себе людские взоры, он повернулся спиной к зевакам, обратив лицо к гробу Сыси-эра, но, как ни странно, его нелюдимый одинокий силуэт выделялся в толпе актеров, невольно притягивая к себе взоры окружающих.

Сыси-эр не мог купить пенициллин и в итоге умер от осложнений сифилиса. Теперь он лежит в гробу, а пенициллина вокруг сколько душе угодно, вот как судьба играет с человеком. Шан Сижуй стоял, застыв в оцепенении, когда издалека стремительно подъехал автомобиль. Из машины вышел Сюэ Чжичэн, редко когда его можно было увидеть в японской военной форме: из-за выцветшего землисто-желтого цвета казалось, будто из лица его пропали все краски, брюки пузырились, еще сильнее подчеркивая его короткие ноги, теперь он был похож на японца. Сюэ Чжичэн и сам чувствовал, что форма эта сидит на нем плохо, он не выдерживал сравнения со стоящими рядом высокими и грациозными актерами, пусть и облаченными в траурные одежды, но излучавшими непринужденность. Он казался еще невзрачнее и крошечнее. Актеры чуть ли не поедали его глазами, Сюэ Чжичэн и головы не смел поднять. Прижав поплотнее козырек, он подошел к Шан Сижую. Тот по-прежнему плохо слышал, и, встав друг перед другом лицом, они молчали. Шан Сижуй ужасно стыдился начать разговор, это ведь он совсем недавно предложил порвать все отношения между ними, а сейчас, как только пробил час нужды, неужто придется ему лицемерничать? Шан Сижуй не в силах был притворяться, он лишь отступил на полшага и глубоко поклонился Сюэ Чжичэну, в этом поклоне выразив все, что таилось у него на душе. Сюэ Чжичэн как будто испугался, жар прихлынул к его щекам, сердце заколотилось, он поспешил отступить назад и поклонился Шан Сижую в ответ.

Другие не понимали, что за отношения связывают этих двоих, старший господин семьи Цзян насмешливо бросил, обратившись к толпе:

– Поглядите-ка, кланяются друг другу, как на свадьбе![110]

Услышавшие это криво заухмылялись. Благодаря бумаге за подписью семьи Кудзё, которую Сюэ Чжичэн предъявил стражникам у ворот, траурная процессия смогла продолжить путь. Из-за глухоты Шан Сижуя Сюэ Чжичэну не удалось с ним поговорить, и, не обращая внимания на обжигающие взгляды толпы, он удалился так же стремительно, как и появился, его переполняли стыд и благоговение, он думал лишь о том, как бы помочь Шан Сижую. Но слова были излишни. Стоило Сюэ Чжичэну появиться, и слухи о связях Шан Сижуя с японцами подтвердились: каким положением в обществе обладает актер, чтобы так просто вызвать к себе японского офицера? Тайная их дружба говорит сама за себя. Сослуживцам Шан Сижуя, враждебно к нему настроенным, и говорить ничего не надо было, он у всех на глазах вырыл себе яму и запрыгнул туда. Сбылась их заветная мечта, чего еще желать! Приятели Шан Сижуя, прежде за него заступавшиеся, роптали на него про себя, ведь он так оплошал: пусть даже у тебя и имеются какие-то грязные тайны, зачем раскрываешь их на глазах у всех, к чему так позориться. Только обманываешь наше доверие, значит, напрасно мы за тебя вступились. И хотя каждый из актеров тяготился собственными мыслями, в одном они были едины – в недовольстве Шан Сижуем. Когда процессия покинула город, никто не пошел рядом с ним. Шан Сижуй возглавлял процессию, а за ним тянулась пустота, да и сам он шагал быстро, точно упрямый осел, что гонится за солнцем, терпеливо снося тяготы пути. Ню Байвэнь попытался догнать его, но не успел ничего сказать, а Шан Сижуй уже показал пальцем на свои уши, мол, ничего не слышу и разговаривать не желаю, да так от всех и отмахивался. Он знал, что о нем говорят, но давно уже отчаялся объясниться.

Шан Луншэн молча подошел сзади и какое-то время шагал рядом, Шан Сижуй как будто его и не заметил, так и не повернул головы. Вина за произошедшее сегодня лежала целиком на Шан Луншэне, он не должен был втайне от брата идти на такой риск, не оставлять тому никакого выхода из этой ситуации, кроме как окончательно запятнать свое имя. Все привыкли считать Шан Сижуя своенравным и ребячливым, не слишком-то разбирающимся в людских отношениях. Но всякий раз, как случалась беда, первым без лишних слов подставлял плечо именно этот ребенок! Шан Луншэн задолжал младшему брату, и за всю жизнь ему не расплатиться; а он продолжал высокомерно лезть к Шан Сижую с поучениями. Да кто он такой, чтобы наказывать Шан Сижуя? Грудь Шан Луншэна сдавил стыд, глаза покраснели, и, откашлявшись, он заговорил все тем же срывающимся голосом, не заботясь о том, слышит его Шан Сижуй или нет:

– На сцене я талантами не блистаю и отца нисколько не виню, что все свои силы он вкладывал в Лао-эра, второго брата. В тот год Лао-эр страшно пострадал, все лекари утверждали наперебой, что ему не выжить. А с его смертью прервалась бы и театральная линия семьи Шан. К счастью, появился ты.

Взгляд Шан Сижуя дрогнул, он пытался вспомнить черты лица второго сына семьи Шан – и не мог, помнил только, что тот был маленьким паралитиком, испражнялся и писался прямо на кан, вдобавок нрав имел невыносимый: он частенько пронзительно кричал, да так громко, что вся театральная труппа не находила себе места, а если не кричал, то плакал, по-волчьи завывая. Шан Сижуй не пробыл в труппе и месяца, как второй сын Шан умер.

– Когда тебя продали в труппу, на вид тебе было года четыре, ну пять лет. Кричал ты и плакал со всей силы, пол-улицы слышало, точно петух. Когда же мы тебя умыли и стали расспрашивать, то по телосложению и лицу, по произношению и по тому, какие слова ты говорил, поняли, что малыш этот не из простой семьи. А тут ты еще «Лунь Юй»[111] и танские стихотворения наизусть зачитал! Разве не удивительно?

Удивительно! Сейчас Шан Сижуй ни одного стихотворения не вспомнил бы. Шан Луншэн отчаянно заморгал, пытаясь сдержать подступающие слезы:

– Малыш, который еще даже палочки толком держать не умел, а уже как на духу зачитывал двадцать танских стихотворений за раз. Отец ужасно обрадовался, сказал, что и память, и голос у ребенка что надо, хороший материал, чтобы вылепить актера. Купил тебя на замену второму брату. Но как погиб второй брат? Отец проломил ему поясницу своим весом во время тренировки! И это родной отец родному сыну! О том, как ты жил в труппе, заняв место умершего второго брата, и говорить нечего. Больше половины всех страданий ты принял вместо меня, будь у меня способности, второму брату не пришлось бы умирать, а тебе не пришлось бы…