Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 70)

В тот вечер Чэн Фэнтай пришел наконец к Шан Сижую в Логусян. Дверь открыла Сяо Лай и при виде Чэн Фэнтая так изумилась, что не в силах была вымолвить ни слова. Чэн Фэнтай пригладил рукой волосы, заглянул в зал и за полуопущенной занавеской разглядел кусочек ципао и женские ноги, после чего сказал:

– У Шан-лаобаня гости? Не беспокой его, я посижу снаружи. – И с этими словами уселся на холодную каменную лавку во дворе, погрузившись в глубокую задумчивость. Ветер из-за стены коснулся ветки софоры, лепестки ее плавно ложились ему на голову и плечи, но он ничего не замечал.

Послышался голос Шан Сижуя:

– Шицзе Цуй, не утруждайтесь, эту девочку я не возьму. – Он помолчал, после чего заговорил как можно мягче: – Малышка, иди-ка к сестрице Сяо Лай, она угостит тебя фруктами. А мы с твоей матушкой пока поговорим.

Радостно отозвавшись, из дома выбежала маленькая девочка с двумя косичками, на ней было лиловое простое платьице в цветочек – она точно сошла с картинки, веселая и живенькая. Увидев снаружи Чэн Фэнтая, она ни капельки не смутилась и улыбнулась ему. Чэн Фэнтай сейчас не в силах был смотреть на маленьких девочек, он походил на Сян Линь-сао, потерявшую свою родню, – на кого ни взглянет, в каждой видел своего А-Мао[114]. Он поспешил улыбнуться ей в ответ, но так давно не улыбался, что лицо его одеревенело, и, прежде чем улыбка показалась на его губах, девчушка убежала на поиски Сяо Лай.

Из комнаты вновь донесся голос Шан Сижуя:

– После Эръюэ Хун я больше не беру учениц.

Шицзе Цуй проговорила:

– Я слышала, что сразу несколько актрис покинули труппу «Шуйюнь» и вышли замуж, а деньги за нарушение договора не окупили твои усилия, должно быть, ты уже наперед боишься убытков. Но насчет моей девочки можешь быть спокоен…

Шан Сижуй перебил ее:

– Нет, дело не только в этом. – Он помолчал немного и только потом продолжил: – Шицзе Цуй, вы как человек из этого мира… Чем занимаются актеры помимо сцены, на какие прегрешения их толкают – мне неудобно говорить об этом, я и не буду. Шицзе Цуй сама все знает.

Шицзе Цуй молчала долгое время, а потом заговорила:

– Пусть даже в этой профессии ее подстерегает тьма опасностей и мириады трудностей, я верю, что ты ее защитишь.

Шан Сижуй прыснул со смеху:

– Я-то? Я и себя не могу защитить от ругани, побоев и уж тем более от смерти! Обо мне говорят, будто я вообще не человек, удивительно, что шицзе так сильно меня любит и высоко ценит. Шицзе, пейте чай.

Они помолчали немного, отпили чаю, и Шан Сижуй продолжил:

– Прежде Ли-лаобань убеждал меня закрыть театр и открыть свое дело, заняться какой-нибудь мелкой торговлей, а я его не послушал. Видно, Ли-лаобаню не очень-то был по вкусу наш «грушевый сад».

Шицзе Цуй сказала:

– По его разумению, мальчики должны учиться хорошо, и если у них хватит настойчивости, пусть хоть до докторов наук выучатся, я стисну зубы, но помогу! Но вот с девочками… – Шицзе Цуй вздохнула: – Разве можно надеяться, что она выучится и станет чиновником? На учебу ее старшего брата требуются деньги – не спеши, я и так знаю, что ты поможешь, сколько ты на нас потратил за эти дни! И все же следует понимать, что помогают голодному, а не нищему; если все это тянется столько времени, что делать?

Шан Сижуй ответил с улыбкой:

– Что мальчики, что девочки – все они твои родные дети! Откуда у тебя мысли продать дочерей в угоду сыновьям! Ты слишком уж пристрастна! Скажу начистоту, приди сегодня ее старший брат, его бы я взял. – Тут он заговорил тише: – У мальчишки больше решимости и силы, кое-что он уже умеет и трудностей не испугается. А девчонка пусть и с характером, но когда настанет момент отчаяния, все, что ей остается, – это сносить обиды! Не будем брать грех на душу. Трать пока что спокойно деньги, а потом я что-нибудь придумаю.

У стоявшего снаружи Чэн Фэнтая от его слов защемило сердце. Прежде Шан Сижуй никогда не признавал, что актерам приходится терпеть обиды, он всегда вел себя заносчиво, старался превзойти всех. Но спустя годы он наконец вкусил всю горечь этой жизни, и его слова, полные житейской мудрости, понимания того, как устроен этот мир, навевали грусть.

Столкнувшись с вежливым отказом, шицзе Цуй позвала детей и распрощалась. Чэн Фэнтай обошел дом кругом и укрылся во флигеле, так что, когда Шан Сижуй проводил гостей и вернулся, он уже лежал в спальне на кровати, уткнувшись в одеяло, со страшно изможденным лицом. Шан Сижуй сказал:

– А я тебя сразу заметил. Шицзе Цуй ведь не чужой тебе человек, чего прятаться?

Чэн Фэнтай ответил:

– На душе тоскливо, не хочу ни с кем встречаться, если увижу кого, придется опять впустую разводить любезности.

Шан Сижуй знал, что его тревожит, присел на край кровати и положил руку ему на колено:

– Чача-эр пока что не нашли?

Чэн Фэнтай в оцепенении уставился на балдахин кровати. Шан Сижуй продолжил:

– Быть может, мои приятели из цзянху возьмутся за это дело?

Чэн Фэнтай протяжно вздохнул:

– Пришли за долгом…

Когда Чэн Фэнтай возвратился домой от Цао Гуйсю, Чача-эр уже три дня как пропала. Она оставила письмо, в котором говорила, что раз дороги их разошлись, они с братом должны решительно порвать отношения, а домашним нет нужды ее искать. От волнения вторая госпожа едва не лишилась чувств, ворота во внутренний двор всегда строго охранялись, и если Чача-эр незаметно выскользнула из дома, следовательно, у нее был сообщник. После тщательного расследования выяснилось, что прикрывала ее дочь Лао Гэ, а на стороне помог учитель фортепиано. Как бы ни переживала вторая госпожа, в одном она сохраняла трезвость ума и отступать не собиралась: она приказала Фань Ляню вести поиски тайно, не поднимать шума, ибо вдруг наружу просочатся слухи, что Чача-эр сбежала с возлюбленным, репутация ее будет разрушена, а как после такого выдавать замуж Мэйинь и Фэнъи?

Когда дело касается пропавшего человека, даже большая шумиха вряд ли принесет результат, а уж на тайные поиски тем более нет надежды. Правительство и армия, среди которых у семьи Фань были связи, по большей части эвакуировались в Чунцин, влияние ее ослабло, а тут еще приходилось слушаться старшую сестру, которая распорядилась закрыть посторонним глаза и уши – в итоге они не только никого не нашли, но и Чэн Фэнтай, вернувшись, грубо всех их отругал. Чэн Фэнтай винил вторую госпожу в том, что она поставила призрачную репутацию выше безопасности Чача-эр и упустила наилучшую возможность ее вернуть; ну а вторая госпожа ругала Чэн Фэнтая за связи с японцами, мол, беспорядок в семье начался с него, это он опозорил род, и Чача-эр стало невыносимо в доме. Супруги кричали и бранились, рыдали и упрекали друг друга – никогда прежде они не спорили столь ожесточенно. А когда закончили выяснять отношения, вспомнили, что не проверили еще личные вещи Чача-эр, вдруг там они отыщут путеводную нить. При обыске они обнаружили много коммунистической и революционной литературы и тетради, сплошь исписанные бесплодными фантазиями. Быстро пробежав глазами записи, Чэн Фэнтай узнал причину, по которой сестра захотела порвать с ним отношения. И чем дальше он читал, тем сильнее злился, немедля он свалил все бумаги с книгами в кучу во двор и сжег, а затем перерыл все записи сыновей и четвертой сестры, и то, что вызвало у него хоть малейшее подозрение, также отправилось в огонь. Вдобавок он во всех подробностях расспросил, о чем с ними обычно говорила Чача-эр, и за невнятные ответы страшно ругал. На детей он зря сорвался, Чача-эр не так часто с ними общалась, презирая их за юность и невежество, когда-то она делилась сокровенными мыслями с Чэн Фэнтаем, но в то время он не воспринял ее слова близко к сердцу.

Шан Сижую плохо давались слова утешения, выслушав Чэн Фэнтая, он похлопал того по бедру, посидел рядом молча. За окном уже темнело, лепестки софоры медленно кружились в воздухе, опадая на землю ночным снежком. Шан Сижуй проговорил:

– А я ведь знал, что у Чача-эр, этого ребенка, сердце изо льда.

Чэн Фэнтай не отозвался. Шан Сижуй продолжал:

– Вторая госпожа растила ее с детства. А она за то время, что училась, ни разу не сказала, что хочет вернуться домой повидать невестку.

Чэн Фэнтай закрыл глаза, не желая больше обсуждать эту тему.

Изначально Шан Сижуй собирался похвастаться своей помощью в великом деле по доставке лекарств на фронт, а также поделиться намерениями пожертвовать самолет для яньаньского правительства. Но от того, что Чача-эр заразилась коммунистическими идеями, сейчас Чэн Фэнтай питал сильнейшее предубеждение против яньаньской стороны, словно революция обернулись человеком, да вдобавок негодяем, что склонил его младшую сестру к побегу. Шан Сижуй не желал испытывать судьбу.

Так они и молчали какое-то время, пока Чэн Фэнтай вдруг не открыл глаза и не взглянул Шан Сижую в лицо:

– И ты даже не спросишь меня, правда ли я стал изменником?

Шан Сижуй ответил не раздумывая:

– Чтобы ты правда стал изменником? Ты не смог бы.

Чэн Фэнтай спросил вновь:

– А если я и в самом деле предал родину, что ты сказал бы?

Шан Сижуй ответил:

– А что тут скажешь? Я переломил бы твои собачьи ноги да посадил бы под замок, посмотрели бы тогда, как у тебя получится пакостничать.

Чэн Фэнтай сказал:

– Значит, поступил бы не так, как вы поете в своих пьесах, – отношения со мной не разорвал бы, а всего лишь запер бы?