Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 62)

На перекрестке Чэн Фэнтай встретился с двумя работниками и Лаюэ Хуном, после чего они вместе выехали из города. Лаюэ Хун надел короткую куртку и штаны, пришел он с пустыми руками, а волосы специально сбрил налысо, отчего стал выглядеть намного жизнерадостнее, чем на сцене. Усевшись в машину, Чэн Фэнтай спросил его:

– Никаких личных вещей не взял?

Лаюэ Хун ужасно смутился:

– Мне ничего и не нужно, все равно в лагере выдадут одежду на весь год.

Чэн Фэнтай кивнул.

– А деньги откуда взял, чтобы выплатить неустойку по контракту?

Лаюэ Хун ответил тихо:

– Одолжил у шицзе.

При одном упоминании, что Лаюэ Хун покидает сцену, Шан Сижуй впадал в ярость, а так как Лаюэ Хун был не единственным кандидатом в адъютанты Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай уже не хотел навлекать на себя неприятности и наблюдал со стороны за тем, как Лаюэ Хун самостоятельно ищет выход. Сегодня же, увидев, сколь бедственно его положение, Чэн Фэнтай хотел было дать ему немного денег из своих сбережений, но, получив такой ответ, с немалым удивлением взглянул на этого ребенка. Сколько бы денег ни водилось у Сюэ Цяньшаня, его десятой наложнице доставались крохи, а неустойка в труппе «Шуйюнь» была немаленькой. Вот и получается, что не только все сбережения Эръюэ Хун он опустошил, но и наверняка взял ссуду в ломбарде да заложил все свои вещи, чтобы кое-как наскрести нужную сумму. Пусть он и предан своей шицзе всей душой, это не помешало ему в решающий момент пройти по ее голове, вот уж и правда безжалостный человек.

Ехали они полдня, у Чэн Фэнтая имелся дорожный пропуск Сакаты, и потому они двигались по главной дороге не торопясь. Увидев деревню, они решили остановиться, чтобы попить воды, поесть да передохнуть немного. Один из работников сказал:

– Второй господин, лучше подождите здесь, я сперва осмотрюсь.

Вернулся он быстро, с одеревеневшим лицом.

– В деревне никого, едем дальше.

Так они проехали три или четыре деревни, и ни в одной из них нельзя было остановиться. Лаюэ Хун не понимал, что здесь произошло, отчего людей нигде нет. А даже если и нет, почему бы просто не одолжить печку да вскипятить воды? С наступлением сумерек впереди показалась еще одна деревня с низкими стенами домов, едва заметно серели крыши. Чэн Фэнтай сказал:

– Остановите, пройдусь немного, помочусь!

Работникам волей-неволей пришлось повиноваться. Выйдя из автомобиля, они сразу поняли, что искать здесь следы человеческого присутствия бессмысленно. Оказалось, что деревня сожжена дотла, на ее месте – пепелище, а ограда вовсе не низкая, а разрушена до основания. Кровли домов почернели от копоти. Поля на окраине деревни поросли сорняками, среди них белели цветы, испускавшие сильный аромат. Повернувшись спиной, Чэн Фэнтай отупело помочился на межу, подумав: всех перебили подчистую, скоро так всех китайцев истребят.

Лаюэ Хун рос в театральной труппе в крупных городах, а потому кругозора ему недоставало. Воспользовавшись тем, что никому до него нет дела, он украдкой заглянул за стену. Один взгляд – и он пронзительно завизжал от ужаса, плюхнулся на задницу, пальцем тыча куда-то за стену, лицо его было бледным, как у мертвеца. Из-за стены, оглушая хлопаньем крыльев, взметнулась стая ворон, однако, полагаясь на численное преимущество, далеко они не улетели, а уселись на засохшие ветви старого дерева, росшего на околице, и, упитанные, принялись пожирать глазами новоприбывших.

Чэн Фэнтай подошел, бросил мимолетный взгляд, отступил на два шага и вздохнул. Работникам он приказал накрыть останки рисовой соломой и досками, а сам ждал неподалеку, прислонившись к машине. Вдали ласково светило закатное солнце, повсюду буйно зеленела трава, сбивались в кучку тростниковые суторы, а деревня обратилась могильником, пристанищем духов. И казалось, что на этой дороге, на всей огромной земле лишь они одни еще живы.

К полудню следующего дня Чэн Фэнтай со спутниками добрались до расположения части Цао Гуйсю. Тот умел получать удовольствие от жизни и лагерь свой разбил рядом с поселком, сам же с подчиненными разместился в доме старосты. Чэн Фэнтай ехал день и ночь и за эти сутки не встретил на дороге ни единой живой души, так что при виде шумной солдатни душу его вдруг обожгло теплом. Обменявшись приветствиями, они с Цао Гуйсю сели беседовать за чаем. Цао Гуйсю бросился листать привезенные Чэн Фэнтаем книги – раздобыть их было непросто, некоторым недоставало обложек, другие представляли собой конспекты студентов, а по-английски те писали неразборчиво. Просмотрев пять или шесть страниц, он поднял голову:

– А мой адъютант?

Чэн Фэнтай ответил:

– Ему в дороге несладко пришлось, от увиденного чуть ли не все кишки выблевал. Я велел ему помыться и переодеться, сейчас подойдет.

Цао Гуйсю недобро усмехнулся:

– Неплохие виды по дороге, не так ли?

Чэн Фэнтай его не понял. Опустив голову, Цао Гуйсю хохотнул и продекламировал строчки из стихотворения:

Прошла погибель по горам, спустилась по реке, Густой травой зарос весь город по весне[103].

– Верно говорю, дядюшка?

Чэн Фэнтай едва заметно улыбнулся, точно на шаловливого ребенка любовался, но дальше развивать его поэтическую мысль не стал. Пока они говорили, как раз подошел Лаюэ Хун, и хотя выдали ему поношенную да помятую военную форму, а цвет лица его казался чересчур нездоровым, он по-прежнему держался молодцом. Цао Гуйсю оглядел его: они как-то пересекались на семейном торжестве председателя Суня, но тогда Лаюэ Хун был в театральном гриме, и теперь Цао Гуйсю совершенно его не узнавал.

– Из труппы «Шуйюнь»? Посохом семьи Шан владеешь?

– Знаю первые девять приемов, – ответил Лаюэ Хун.

В доме старосты ничего похожего на оружие не нашлось, и в конце концов адъютант приволок дверной засов. Цао Гуйсю отдал приказ:

– Покажи.

Засов оказался тяжелым и коротким, в руках он лежал плохо, да и Лаюэ Хуна еще мутило после изматывающей дороги, и он чувствовал, что выступил не лучшим образом.

Цао Гуйсю сказал Чэн Фэнтаю:

– С Шан-лаобанем не сравнится.

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– И все же он считается одним из самых выдающихся в своем поколении.

На это Цао Гуйсю полушутливо заметил:

– Если бы Шан-лаобань пришел ко мне, я сразу сделал бы его командиром батальона.

Чэн Фэнтай не смог себе вообразить Шан Сижуя где-либо еще, кроме как на сцене, и рассмеялся:

– Дай Шан-лаобаню неделю, и он в один рот опустошит все твои зернохранилища.

Цао Гуйсю и сам видел, как в юности Шан Сижуй ел и пил сколько влезет в резиденции командующего Цао, а потому тоже расхохотался и, повернувшись к Лаюэ Хуну, спросил его снова:

– А «Маневр пустого города» и «Битву при Динцзюншане» исполнить можешь?

Лаюэ Хун был хорош в амплуа ушэн, а вот арии лаошэнов давался ему, пожалуй, не так легко. Но услышав, какие пьесы назвал Цао Гуйсю, он сразу понял, что тот любитель и в опере не разбирается, а значит, можно обвести его вокруг пальца. Он запел во весь голос, не допустив ни единого промаха. И в самом деле, слушая его, Цао Гуйсю беспрестанно кивал, а по лицу Лаюэ Хуна невольно расплылась улыбка. Увидев, что дело идет на лад, Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Поначалу этого паренька выворачивало наизнанку без остановки, стоило ему увидеть трупы, я уж испугался, что он тебе не подойдет.

Цао Гуйсю на это ответил:

– Это за недостаток не считаем, насмотрится еще, пообвыкнет. Однако теперь я ввел новое правило: необходимо выдержать экзамен, тогда сможешь остаться. – Он взглянул на Лаюэ Хуна: – Грамоте обучен?

– Имя свое знаю, – сказал Лаюэ Хун.

Цао Гуйсю подозвал адъютанта:

– Отведи его и обучи иероглифам, если к завтрашнему дню будет знать десять, останется.

Покончив с распоряжениями, дядя и племянник сели за стол, за едой они обсудили домашние дела, выпили немного, но о пещере Люсянь или Кудзё не обмолвились ни словом, зато договорились, что после обеда Цао Гуйсю покажет Чэн Фэнтаю лагерь. Увидев, как спокоен Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай, разумеется, с радостью отдал себя в полное распоряжение хозяину. Пообедав, они вышли из дома, и Цао Гуйсю сказал:

– Младший дядюшка слишком долго сидел в машине, давайте-ка проедемся верхом.

Только Чэн Фэнтай уселся в седло, как из-за лошадиного крупа выскочила маленькая старушка, от испуга лошадь взбрыкнула, и Чэн Фэнтаю стоило немалых сил ее успокоить. Стоявший рядом Цао Гуйсю не разглядел даже, кто пришел, однако руки его действовали быстрее головы, он одним махом выхватил пистолет, старушка же, признав в нем военного, ухватилась за кожаный ремень Цао Гуйсю и рухнула на колени, повторяя себе под нос:

– Командир, сделайте милость! Отпустите моего сына! Он еще молодой совсем! Жениться даже не успел!

Цао Гуйсю перевел дух, одной рукой убрал пистолет, а другой поправил фуражку и метнул взор на адъютанта. Тот покрылся ледяным потом. Пусть о Цао Гуйсю не скажешь, что народ он любит как детей родных, но и дурными привычками, свойственными военачальникам, не страдал. Захватив городок, никаких преград он устанавливать не стал и запреты не вводил, так что для всех стало неожиданностью, что какая-то старуха способна учинить беспорядки. Адъютант шагнул вперед и оттащил старушку, но та не желала вставать с колен, а распласталась по земле в поклоне:

– Командир, отпустите моего сына! Отпустите сына!

Адъютант узнал имя старухи и шепнул Цао Гуйсю что-то на ухо. Тот вернул пистолет за пояс.