Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 61)

Вторая госпожа истошно завизжала, содрогнулась всем телом и едва не лишилась чувств, но четвертая наложница подхватила ее. Громко заголосили от страха дети, вокруг воцарился хаос, охрана за считаные секунды окружила Чэн Фэнтая, и кто-то из стражников успел выбить револьвер из рук Чача-эр. Куда попала пуля, никто так и не понял, но выстрел этот оглушил всех во дворе.

Чэн Фэнтай медленно поставил чемодан на землю и проговорил:

– Верните ей револьвер.

Охранники замерли на месте.

Чэн Фэнтай крикнул во весь голос:

– Верните ей револьвер!

Охранники не решились отдать револьвер, да и Чача-эр не осмелилась бы его взять. Тот выстрел хоть и не ранил Чэн Фэнтая, но ее собственное сердце разбил вдребезги, ни капли храбрости в ней не осталось. Заливаясь слезами, вторая госпожа обняла Чача-эр:

– Третья сестра! Третья сестра! Как ты можешь так со своим братом! Какая вражда может быть между вами, родными братом и сестрой, чтобы ты схватилась за револьвер?

Девушку окружила толпа, ее силой увели в дом, и за собой она оставила лишь пронзительные крики, ножом расковырявшие сердце Чэн Фэнтая.

Глава 24

После столь душераздирающей сцены, произошедшей утром, Чэн Фэнтай особенно нуждался во встрече с Шан Сижуем для успокоения души. На самом деле Шан Сижуй совершенно не владел искусством утешения, однако Чэн Фэнтаю достаточно было увидеть его да поговорить. Время было еще раннее, но оказалось, что Шан Сижуй уже ушел в театр, как сообщила мамушка Чжао, его вызвал телефонным звонком кто-то из труппы. Испугавшись, как бы не случилась беда, Чэн Фэнтай тут же приказал Лао Гэ ехать в труппу «Шуйюнь». Главный вход в театр еще не открыли, а у черного на страже стояли Дашэн и несколько молодых актеров. Увидев Чэн Фэнтая, они замялись, точно совесть их была нечиста, и попытались преградить ему путь, однако сегодня Чэн Фэнтай был не в том расположении духа, чтобы терпеть их выходки. Без лишних слов растолкав их, он зашел.

В гримерке с обидой на лице и полными слез глазами перед Шан Сижуем стоял Сюэ Чжичэн. Сам же Шан Сижуй сидел спиной к двери, весь такой невозмутимый, с прекрасными манерами, словно классный руководитель, читающий нотации ученику. Должно быть, сегодня слух его вновь ухудшился, раз он не услышал, как вошел Чэн Фэнтай. Сюэ Чжичэн мельком взглянул на Чэн Фэнтая, отвернулся и вытер слезы, но и этого жеста Шан Сижуй не заметил. Все его внимание было обращено к нефритовой шпильке с бабочкой, мягким тоном он выговаривал:

– Я не виню тебя, что ж поделать, если твое происхождение само по себе заслуживает жалости. Да и так называемый старший брат слишком уж грубо с тобой обошелся. Мы здесь считаем так: отцовский род должен беречь своих отпрысков. Где это видано, чтобы младшего брата оплеухами гнали на войну, на верную смерть? К тому же сызмальства тебя взял на воспитание дядя по материнской линии, ты уже не можешь считаться частью главной ветви рода.

Семья Кудзё принадлежала к могущественной японской аристократии, именно они призывали к войне с Китаем и всячески ее поддерживали. После начала военных действий все мужчины рода от мала до велика проявили безрассудную смелость. Вот только Сюэ Чжичэн не был готов умереть за родину. Стоило Кудзё одной ногой ступить на фронт, как он мигом сбежал в Жэхэ, в представительство японских переселенцев, где и перебивался кое-как. После Нового года Кудзё приостановил военные действия и послал за Сюэ Чжичэном своих людей. Те, наградив его тяжелыми пощечинами, под конвоем препроводили Сюэ Чжичэна в Бэйпин, в часть Сакаты, где объявили его дезертиром. Ну а если подобное повторится вновь, его ждет расстрел. Шан Сижуй помолчал, а затем с удвоенным рвением продолжил сталкивать Сюэ Чжичэна и его семью лбами:

– И еще, говоря по правде, занимаетесь вы вовсе не славной защитой родины, сколько вас погибнет в этой войне, все будет считаться воздаянием по делам. Ты же вырос на европейском хлебе, к чему тебе расплачиваться за грехи японцев? Милость воспитавшего дороже родной крови, подумай об этом на досуге.

Сюэ Чжичэн покачал головой:

– Не «вы», среди них нет меня, я не могу воевать! – Он сделал два шага, рухнул на стул и, схватившись за голову и задыхаясь от слез, выдавил: – Дядя, узнав о том, что я связался с японским фашистами, так разочаровался во мне, что намеревается разорвать все отношения. Тетя слегла от переживаний, я хочу вернуться во Францию, навестить ее.

Шан Сижуй смотрел сквозь него.

– Не надо больше слов, я правда ничего не слышу. Все, что я хотел сказать, уже сказал, а ты возвращайся! Вот что еще послушай: не так давно ты тайком пришел на спектакль, рыдал в зале чуть ли не в голос. У детей глаз зоркий, они это увидели и сказали мне, а я сразу признал Сюэ Чжичэна. Тебе стыдно смотреть мне в глаза, ну а я не видел смысла тебя приветствовать. Мы не то чтобы крепко дружили, так что впредь нам не стоит видеться.

Задыхаясь от рыданий, Сюэ Чжичэн крепко схватил руку Шан Сижуя и прижал ее ко лбу:

– Шан, нижайше прошу прощения! Одно лишь мое существование – причина всех случившихся с тобой бед! Ты – негаснущее божество китайского театра, взошедшая на востоке звезда, я жизнь отдал бы за то, чтобы к тебе вернулся слух!

Наблюдая за происходящим, Чэн Фэнтай весь покрылся мурашками, этот негодяй как будто реплики из драматического спектакля зачитывает. Какое счастье, что Шан Сижуй его не слышит! Распаленный собственной речью, Сюэ Чжичэн вдруг исступленно прижал к губам пальцы Шан Сижуя – разумеется, в этом жесте не было и намека на непристойность, всего лишь проявление европейских манер. Когда Шан Сижуй был в гриме, заморские черти нередко принимали его за девицу и бросались целовать руки, всякий раз он ужасно пугался и закипал от ярости под тяжестью позора, вот и сейчас с возгласом досады он вскочил и принялся ожесточенно вытирать пальцы о халат, пытаясь избавиться от ощущения чужих губ на коже. Он возмущенно крикнул:

– Соблюдай приличия в моем присутствии! Запретил тебе говорить, так ты давай кусаться?

Чэн Фэнтай больше не мог на это смотреть. Шагнув вперед, он схватил Сюэ Чжичэна за воротник, оттащил его от Шан Сижуя, еще и шпильку с бабочкой сунул за пазуху, резко крикнув:

– Вон!

Прижав шпильку к груди, Сюэ Чжичэн с красными от слез глазами и носом в недоумении уставился на Шан Сижуя. У Чэн Фэнтая не было никакого желания попусту с ним болтать, и он громко крикнул за дверь:

– Эй вы, нахлебники! В такое время позволяете еще хозяину разговаривать с японцами?!

Тут же вошли Дашэн и юные актеры и пинками и тычками принялись выпроваживать Сюэ Чжичэна. Подслушав большую часть их разговора, Ян Баоли уже понял, что Сюэ Чжичэн за человек, и не преминул поиздеваться над японцем:

– Уважаемый господин, уходите скорее! Я давно уже в труппе «Шуйюнь», но вашего драгоценного лица до сих пор здесь не видал. Мы тут спокойно исполняли оперу, все было прекрасно, так почему же, стоило вам показаться, как на хозяина нашего обрушились сплошные несчастья? Вы своими руками бьете миски с рисом для сотни голодных ртов! Я на вашем месте постыдился бы приходить сюда и заливаться слезами, а пошел бы домой, завернулся в одеяло и рыдал под ним! – С этими словами Ян Баоли изобразил, будто прогоняет пса. – Идите же, идите! И больше не показывайтесь! Дважды вы возвращались и отняли у хозяина слух, в следующий раз вам и жизни будет мало!

Никогда прежде Сюэ Чжичэн не подвергался подобным насмешкам, вспыхнув алым от осознания своего позора, он ушел, спотыкаясь на каждом шагу, сжимая в руках шпильку с бабочкой. Наливая Чэн Фэнтаю чаю, Дашэн объяснялся, расплывшись в подобострастной улыбочке:

– С самого утра этот негодяй околачивается у дверей, а выл-то как – точно покойника оплакивал! Уходить наотрез отказался, что ни скажи ему, не слышит! Никого смышленого не нашлось, вот и позвали хозяина разобраться. А слух-то у него никуда не годится, взял трубку и не спросил даже, кому он понадобился, вот и пришел…

Чэн Фэнтай к чаю не притронулся, с хмурым видом взглянул на часы и сказал:

– Несколько дней меня не будет в городе, присматривайте как следует за Шан-лаобанем! – Он указал на двери. – Чтобы впредь такого не случилось! И не только японцев не пускать, но и всем этим сомнительным бэйлэ за кулисами делать нечего. А то у вас за сценой еще большая неразбериха творится, чем на базаре.

Заискивающе поклонившись, Дашэн признал его правоту:

– Если кто еще заявится, я его дубинкой огрею!

Из-за суматохи, учиненной Сюэ Чжичэном, у Чэн Фэнтая не осталось времени поговорить с Шан Сижуем по душам, он громко крикнул:

– Я ухожу! Вернусь через пару дней!

По губам Чэн Фэнтая Шан Сижуй понял, что тот сказал, и, кивая, ответил с улыбкой:

– Возвращайся поскорее, как вернешься, исполню для тебя Сяо Фэнсянь!

Затем он с сосредоточенным видом принялся растирать краски для грима. Глядя ему в спину, Чэн Фэнтай приподнял уголки губ в улыбке.

Дашэн и остальные заметили, что Чэн Фэнтай пришел хмурым, а уходит с умиротворенным выражением лица, и решили подшутить:

– Глядите-ка! Хорошее же лекарство дал ему наш хозяин!

Чэн Фэнтай видел, как сильно вырос Шан Сижуй за последние годы. Молодежь в этом возрасте с каждым годом все больше становится похожа на настоящих людей, а Шан Сижуй к тому же вращался в светском обществе, много чего повидал в жизни, успел набраться опыта и развивался семимильными шагами. Раньше, когда старик Цзян отчитал его при всех, Шан Сижуй места себе не находил от беспокойства, дошло до того, что он даже уехал в чужие края развеяться. Теперь же, встретившись с бедой, бежать от которой было некуда, которая и не сравнится с прежней потерей лица, он поплакал, побушевал, пал духом, но прошло время – и Шан Сижуй постепенно примирился с глухотой. Да не просто примирился, а не погрузился в уныние. Когда слух изменял ему, он учил молодых актеров постановке оперы, приводил в порядок украшения для головы и краски, причем все это дарило ему радость. Он был точно рыба, что оживала лишь в водах оперы.