Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 49)

– Мы просто ищем место, где могли бы поговорить, нам не требуется, чтобы кто-то прислуживал, горшочек хого подадите, будет славно.

Невзирая на его слова, хозяйка проводила гостей во флигель, там служанки зажгли лампы, разожгли угли и подготовили горячие полотенца для рук, все чин чином. Окна были занавешены толстым войлоком, он и от холодов защищал, и от нежелательных взглядов: японские патрули снаружи могли заметить свет в окнах и арестовать за нарушение комендантского часа. Фань Лянь пару раз покосился на эти занавески, а хозяйка сказала со смехом:

– И за что нам, простому бэйпинскому люду, такие страдания? Комендантского часа боимся, ужинать при свете не смеем, едим впотьмах, на ощупь, того и гляди палочками себе нос проткнем.

Фань Лянь тоже заулыбался. Очень быстро девушки принесли с кухни котелок для хого, немного мяса с овощами и закуски, расставили все на столе и удалились. Трое сидели в тишине, друг напротив друга, уже без прежнего смеха и шуточек. Фань Лянь наполнил рюмки друзей и поднял свою со словами:

– Первым делом я хочу почтить Шан-лаобаня.

С его лица исчезла излюбленная лукавая улыбочка, и Шан Сижуя он назвал не братцем Жуем, а поднял бокал за Шан-лаобаня. В котелке клокотал обжигающе горячий бульон, от его поверхности поднимался пар, и в окутывающем их тумане Шан Сижуй с Фань Лянем чокнулись. Фань Лянь продолжал:

– Послушав сегодняшнее выступление Шан-лаобаня, я правда… Шан-лаобань, я необыкновенный счастливчик. Нынешнее время не щадит людей, но покуда сударь Шан продолжает петь, даже в это нехорошее время уготован нам кусочек счастья.

Он налил себе еще вина и с удовольствием осушил чарку, подогретое вино обожгло внутренности, кровь закипела в жилах, убийственная сила дарованного им наслаждения была сравнима с пением Шан Сижуя. Поклонники театра мыслили наравне с Фань Лянем: в сегодняшнем изменчивом мире, где утром не знаешь, доживешь ли до вечера, где борьба за жизнь выматывает так, что валишься с ног, одно лишь пение Шан Сижуя оставалось ярким пятном, кусочком царства небожителей, куда хоть ненадолго сбегали от идущей по пятам тоски.

Шан Сижуй сидел с безучастным выражением на лице, уставился в оцепенении на пузырьки, лопающиеся на поверхности кипящего хого. Фань Лянь решился излить ему душу:

– Нашему поколению довелось в полной мере насладиться твоим искусством, хочется и потомкам кое-что оставить. Шан-лаобань, я все устрою, сниму на пленку лучшие из твоих спектаклей, что ты думаешь?

Шан Сижуй ничего не ответил, только, постучав палочками по краю котелка, выровнял их, выудил вермишелину и отправил в рот. Фань Лянь так и не понял, то ли из-за обострившейся глухоты он не разобрал его слов, то ли в принципе не одобрил затею со съемкой кино, и, не зная, как быть, бросил на Чэн Фэнтая умоляющий взгляд. Тот пришел ему на выручку:

– Вообще-то это я предложил. Шан-лаобань, как вы на это смотрите?

Шан Сижуй протянул «а-а», палочками помог себе втянуть лапшу и медленно проговорил:

– Хорошо, это интересно, кино интересно смотреть.

Его отсутствующий вид внушал тревогу. Чэн Фэнтай обеими руками ухватил его за щеки, вынуждая посмотреть на себя, и, сосредоточенно глядя прямо ему в глаза, произнес серьезно:

– Шан-лаобань, я хочу снять для тебя кино, «Прогулку по саду и прерванный сон», «Опьянение Ян-гуйфэй», выберем что-то из классики и запишем, это не составит тебе большого труда.

Шан Сижуй отозвался выражавшим согласие «а-а». Чэн Фэнтай отпустил его, и тот, развернувшись обратно к хого, продолжил трапезу.

Этой ночью Чэн Фэнтай отправился спать домой, Фань Лянь вызвался его проводить, а по дороге продолжил разговор:

– Как по мне, братец Жуй становится все отрешеннее от мира, это, случаем, не признак болезни?

Чэн Фэнтай вздохнул:

– А ты как думаешь, он, когда выходит на сцену, похож на больного?

Фань Лянь задумался.

– Тоже верно, многих деятелей искусства от нашего мира будто стекло отделяет, все, что они говорят и делают, обращено лишь к ним самим. Мастерство братца Жуя достигло таких высот, что ему полагается даже обзавестись некоторыми причудами!

Чэн Фэнтай сказал:

– Мне неважно, как ты это устроишь, сколько денег придется потратить, главное – не только сделать все как следует, но и побыстрее. С Ду Ци договаривайся сам, если он вызовется следить за процессом, дело уже удалось наполовину.

Фань Лянь кивнул с серьезным видом. Такая спешка была продиктована не только опасением, что окончательная глухота вот-вот настигнет Шан Сижуя; все они хотели сохранить хотя бы кусочек пекинской оперы, ускользающей во времени. На их глазах территория родной страны таяла цунь за цунем, и если однажды японцы окончательно приберут ее к своим рукам, то непременно сотрут с лица земли все то, что составляло блеск китайской культуры. В этом отношении Ду Ци придерживался той же точки зрения, он сказал:

– После падения династий Тан и Сун японцы перестали питать теплые чувства к Китаю. Их собственная культура уже сформировалась, а в пекинской опере поются тексты на китайском, и несет она в себе исконно китайский смысл, если такой день и впрямь настанет, двум тиграм не ужиться на одной горе!

И, вопреки всяческим ожиданиям, Ду Ци взялся за дело с небывалым рвением, с поразительной быстротой подготовил все необходимое оборудование, и съемки вот-вот должны были начаться.

Съемка вовсе не показалась Шан Сижую чем-то диковинным, едва ли не равнодушный ко всему происходящему, он полностью положился на других в этом вопросе, сам же переоделся в театральный костюм и нанес грим как для обычного спектакля. Лишь перед самым выходом на сцену он попросил взглянуть, как именно снимается кино. Шан Сижуй встал позади камеры, нагнулся посмотреть и вдруг засмеялся:

– Эй! А сцена-то здесь вверх ногами! – Сказал так и сам невольно обдумал сказанное, затем добавил: – Я мужчина, на сцене играю женские роли, это уже называется перевернутым инь и ян[90]. Театральные подмостки прочно стоят на земле, но в объективе небо перевернулось и земля опрокинулась, значит, цянь и кунь[91] поменялись местами. Сыгранное на сцене само по себе лживо, а на кинопленке и живых людей-то нет, это еще большая ложь. Седьмой молодой господин, разве не это ты называешь перевернутым миром, когда одна иллюзия следует за другой без конца?

Ду Ци ответил:

– Ты облачаешься в одежды людей древности, говоришь на их языке, а тебя еще и на пленку снимают – это уже иллюзия, порожденная иллюзией.

Шан Сижуй парировал:

– Вы все с таким вожделением ждете кино со мной, разве не молите вы иллюзию о еще большей иллюзии?

У Шан Сижуя была светлая голова, ему не приходилось даже подглядывать в либретто или каноны исполнения арий: послушает разок – и уже запомнит. Годы, проведенные в обществе Ду Ци и прочих классиков, разговоры с крупными учеными, прослушанные книги и истории, пьяные разглагольствования собеседников – все откладывалось в его сердце. И если раньше он был занят так, что и свободной минуты обдумать услышанное не находил, то теперь сердце его, вслед за ушами, настигла тишина, всплыло в памяти сказанное прежде, логика его и интеллект вдруг стали на уровень выше прежних.

Ду Ци в оцепенении глядел на Шан Сижуя, и поражен он был вовсе не умом актера, о его осведомленности он знал, пожалуй, получше Чэн Фэнтая. Ему почудилось вдруг, что есть в этом какой-то недобрый знак. Игра в театре – самое мирское и приземленное из всех занятий на свете, воронка водоворота из славы и денег, та самая иллюзия в бесконечном потоке вращающихся иллюзий. Если уж актер достиг просветления, кто тогда будет играть иллюзию?

Ду Ци притворился, что терпение его на исходе, и махнул рукой:

– Поменьше болтай, а поднимайся скорее на сцену.

Хоть они и назвали происходящее съемкой кино, на деле актеры играли отрывки из классических пьес, без начала и конца, появился в объективе и Шан Луншэн. Оператором был один француз, у себя на родине он снял немало образцовых фильмов, а поскольку за спиной его всегда стояли спонсоры, пленки он не жалел и частенько заставлял актеров повторять одно и то же. Однако и пекинская опера, и куньцюй являли собой искусство, отточенное талантливейшими литераторами на протяжении столетий, каждая декорация, каждая деталь костюма, каждый жест и шаг были самим совершенством, да и Шан Сижуй с прочими актерами привык ко всеобщему вниманию на сцене, с первого дубля они демонстрировали высший класс. А тут еще и Ду Ци стоял в сторонке, так что французу и слова некуда было вставить. Первая пара дней съемок завершилась без сучка без задоринки, а когда Шан Сижуй тайком спросил о зарплате француза, то только охнул:

– Он за свою работу получает больше, чем мы в театре!

Вместе с окончанием съемок подоспел и Новый год. Положение в этом году сложилось особенное, и Шан Сижуй договорился с владельцем театра не закрываться на каникулы, только отдохнуть денек в канун праздника, а с первого числа нового года по пятнадцатое, до самого Праздника фонарей, играть как обычно. Еще бы владельцу театра возражать, да и зрители этой новости сильно обрадовались, только в самой труппе «Шуйюнь» начали что-то подозревать. Слух Шан Сижуя таял, как снег по весне, и неясно было, когда он пропадет совсем, одна за другой труппа «Шуйюнь» ставила себе в программу спектакли лишь с ним в главных ролях. Все прочие актеры, неважно, первого или второго состава, отложили свои дела и заняты были тем, что сопровождали Шан Сижуя на сцене. Прошло немного времени, и возникло недовольство, кто-то шептался за спиной: