Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 48)

Ему и самому казалось, что в жизни его осталось всего три дела, которыми он занимался изо дня в день: выпить лекарства, выступить на сцене да замереть в оцепенении. Он стал еще молчаливее, впадал в глубокий транс подобно монаху. В тот день Чэн Фэнтай решил послушать оперу в исполнении Шан Сижуя вместе с Фань Лянем, сперва они отправились за кулисы, чтобы приветствовать сударя Шана. Пришли они раньше времени, даже не все актеры труппы «Шуйюнь» еще собрались, но слышался уже чей-то плач. Чэн Фэнтай толкнул дверь и увидел Шан Сижуя, кланяющегося статуе Тан Мин-хуана, вокруг стояли лишь немногие близкие ему люди да Ду Ци. Лицо Шан Сижуя было залито слезами, актеры стояли с печальным видом. Чэн Фэнтай не понимал, что здесь происходит, слышал только, как Шан Сижуй говорит сквозь слезы:

– …в детстве я воровал ваши, почтенный, подношения, целую свиную голову в одиночку съел, а потом еще вас и оговорил, сказал, будто вы явили чудо; что-нибудь разобью за кулисами и снова на вас повешу, мол, еще одно чудо. Батюшка меня поколотит, я вам на лицо нанесу грим дахуаляня; поставят меня в наказание на колени, я вашу почтенную статую в выгребную яму швырну. Это потом уже, когда я вырос, закончил обучаться мастерству, то поклялся построить для вас, почтенный, храм в искупление грехов, да все денег, грошей каких-то жалко было! Вот и отложил, называется, до сих пор храм не построен!

Не сдержавшись, Фань Лянь фыркнул, звук получился такой, будто он газы выпустил. Чэн Фэнтай метнул на него убийственный взор, и Фань Лянь в одно мгновение натянул на лицо серьезное выражение. Чэн Фэнтай не мог допустить, чтобы Шан Сижуй продолжал рыдать вот так, выплакивая на публике детские проказы и грехи обжорства – что за позор! Вместе с Фань Лянем он помог Шан Сижую подняться. Остальных слушателей молитвы Шан Сижуя тоже подмывало рассмеяться, один лишь Ду Ци плакал вместе с ним, белки его глаз сделались красными:

– Братец Жуй, не изводи себя так. Я помогу тебе как можно скорее поставить «Легенду о Фэнсянь», если пьеса эта попадет к нынешнему Шан-лаобаню, в том ее великая удача, ну а ты страдал не напрасно.

Чэн Фэнтай дернулся, у него опять зачесались кулаки врезать этому подлецу, но Шан Сижуй крепко держал его за запястье. Ду Ци шмыгнул носом и отвернулся:

– Если ты так и не поправишься, если правда оглохнешь… ты если бросишь оперу, я брошу перо!

И, раздавленный горем, скорым шагом направился прочь с поникшей головой. Шан Сижуй так убивался сегодня, потому как слух его вновь ухудшился, с самого утра, только он открыл глаза, и до сего момента все ему слышалось нечетко. Слов Ду Ци он, разумеется, тоже не разобрал, однако это совершенно неважно, Ду Ци должен был их произнести. Юань Лань утерла носовым платок лицо Шан Сижую:

– Хозяин, слезы долой! Как вы собираетесь наносить грим с опухшими глазами?

Шан Сижуй взял ее платок, высморкал в него все скопившиеся в носоглотке сопли и вернул. Закатив глаза, Юань Лянь приняла его двумя пальчиками и выбросила прочь. Чэн Фэнтай сел на корточки рядом с Шан Сижуем, взял его за руку, тот перевел на него взгляд и только сейчас заметил:

– Ты пришел.

Чэн Фэнтай подтвердил:

– Я пришел.

Улучив удобный момент, Фань Лянь поспешил наклониться:

– Братец Жуй, говорят, тебе нездоровится, ты повредил слух. Я специально пришел навестить тебя…

Шан Сижуй не разобрал, что говорит Фань Лянь, и обратился к Чэн Фэнтаю:

– Второй господин, ты должен внимательно слушать мои представления, их будет все меньше и меньше, а вскоре и вовсе не останется!

Чэн Фэнтаю как ножом по сердцу полоснули, он поспешил утешить Шан Сижуя, призывал его пить лекарства как положено, говорил, что стоит подождать немного и ему станет лучше. Шан Сижуй растерянно уставился на его губы, пытаясь угадать, что он говорит, а затем в совершеннейшем отчаянии опустил голову:

– Не надо больше слов, иди в зал и жди меня там.

С этими словами он поднялся и отправился переодеваться и наносить грим.

Чэн Фэнтай с Фань Лянем проследовали в ложу. Настроение у Чэн Фэнтая было скверное, он вырвался и шел, никого не замечая. Фань Лянь попытался завести с ним беседу:

– Вот уже не ожидал, что у братца Жуя и впрямь так плохо со слухом. Когда он выступал еще в Пинъяне, несчастья так и сыпались на него одно за другим: то голос сорвет, то рассудок у него помутится. Но не проходило и нескольких дней, как он снова стоял на сцене как ни в чем не бывало. Вот уж правда, столько пережил, чтобы добраться до сегодняшнего дня, и вот тебе, оступился! Тех, кто все это устроил, наказали?

Нахмурившись, Чэн Фэнтай бросил:

– А это я у тебя хотел спросить! Я ведь поручил тебе приглядеть за ним, пока меня не будет, это так ты приглядывал? Не беря в счет травму, так ты еще и злодеям дал уйти!

Фань Лянь изумился:

– Когда это ты поручал мне за ним присматривать? – Обернувшись, Чэн Фэнтай гневно сверкнул на него глазами. Фань Лянь улыбнулся заискивающе: – Да и потом, согласился бы он меня слушаться? А тут еще и старший господин Шан приехал, я и хотел бы вмешаться, да не смог!

Чэн Фэнтай ткнул Фань Ляню пальцем в нос и проговорил:

– Не думай, будто я ничего не знаю, у тебя все мысли вокруг Шэн Цзыцин вертятся! Я тебе вот что скажу, второй сын семьи Фань: если слух Шан Сижуя не восстановится, вам с Цзыцин свадьба будет ни к чему! Я вас разведу по сторонам!

Фань Лянь, ужасно обиженный, да притом несправедливо, все же понимал, что Чэн Фэнтай просто вымещает на нем гнев, и потому сказал:

– Что за черная неблагодарность! Если я только о Шэн Цзыцин и думаю, кто договорился с Цао Гуйсю о твоем спасении? Ну хорошо, хорошо, раз ты так сильно трясешься над братцем Жуем, я отрежу себе уши и отдам их ему в качестве извинений, годится?

Чэн Фэнтай холодно хмыкнул:

– Твои-то свиные уши и к его лицу?

Фань Лянь аж рассмеялся от злости:

– Не стоило мне идти с тобой слушать оперу сегодня!

Они уже подходили к дверям в ложу, Чэн Фэнтай кивнул в сторону лестницы, ведущей вниз:

– Верно говоришь. Чего тебе быть моим мальчиком для битья? Лучше катись отсюда побыстрее!

Ни на миг не засомневавшись, Фань Лянь ворвался в ложу:

– Пропустить пьесу братца Жуя из-за наших с тобой разногласий – вот настоящий грех.

Чэн Фэнтай смерил его презрительным взглядом, но препираться с Фань Лянем у него не было сил.

Сегодня Шан Сижуй исполнял отрывок из пьесы «Небесный меч»[89], и в тот миг, когда Чжао Яньжун ступила на сцену, весь традиционный театр утих. До того как нанести грим, Шан Сижуй по-прежнему ничего не слышал, на сцене ему как будто полегчало, каждое его движение попадало в такт, и только он взял первую ноту, как Фань Лянь тут же сел прямо и поправил очки, душа его затрепетала. Знатоки уже по первой строчке понимают, хорош ли актер в пьесе на этот раз, а если хорош, то насколько.

Шан Сижуй пел на сцене уже больше четверти часа, а чай перед Фань Лянем так и оставался нетронутым, он и не моргал почти что. Но вот, посреди превосходного исполнения, Шан Сижуй вдруг умолк, опустил голову и замер. Ли Цяосун поднял руку, и музыканты прекратили играть, актеры второстепенных ролей встали неподвижно вслед за ним. Чэн Фэнтай, сжимавший перила, понял, что болезнь Шан Сижуя разыгралась вновь, но самое страшное, что случилось это прямо на сцене.

Замершие на сцене люди обратились в героев старинных свитков в роскошных нарядах, а зрители смотрели на них в тишине, точно на них наслали чары оцепенения. Сердце в груди Чэн Фэнтая бешено заколотилось, он боялся, что вот-вот раздастся крик какого-нибудь дебошира, что зрители встанут и оставят за собой пустой зал, и этого удара Шан Сижуй уже не переживет. Но оказалось, что зрители согласны были ждать до тех пор, пока не опустеет небо и не состарится земля. Чэн Фэнтай медленно выдохнул и обернулся к Фань Ляню, тот глядел неподвижно. Чэн Фэнтай толкнул его, и он словно пробудился ото сна, вздрогнул испуганно, снял очки, вытащил носовой платок и промокнул горькие слезы в уголках глаз. Затем он вскинул голову, и Чэн Фэнтай увидел, что глаза его и кончик носа покраснели.

Фань Лянь сказал:

– Если актер поет так, как сегодня, и если зрители его слушают так, как сейчас, значит, конец уже близко.

Чэн Фэнтай смерил его взглядом:

– Что за вздор! Сказал бы что-то хорошее.

Фань Лянь только рукой махнул, значило это, что с таким несведущим зрителем ему и говорить не о чем.

Прошло где-то полчаса, свист в ушах Шан Сижуя стих, и лишь тогда он продолжил спектакль. В зале по-прежнему стояла тишина, но в этой тишине чувствовалась жизнь, чары развеялись, лица потихоньку оживали, пальцы невольно отбивали ритм, а из груди вот-вот готов был вырваться возглас одобрения – под этой тишиной закипали чувства.

Не отрывая взгляда от сцены, Чэн Фэнтай сказал Фань Ляню:

– Помоги мне кое с чем.

В этот день Фань Лянь был особенно учтив с Шан Сижуем, раньше его отношение к актеру металось от любви до ненависти: он обожал гений Шан Сижуя, дарованный небесами, но поступки его не одобрял; то задирал его, то восхвалял, в общем, вечно лицемерил. Но сегодня, казалось, чувство обожания затмило собой все прочие, после спектакля он пригласил Шан Сижуя на ночной ужин и вдобавок отвесил ему почтительный поклон. С началом японской оккупации на улицах города изо дня в день, месяц за месяцем неуклонно соблюдался комендантский час: не только традиционные театры закрывались раньше обычного, но и закусочные, прежде кормившие любителей ночной жизни, теперь прекращали работу с окончанием дня. Впрочем, у Фань Ляня имелись свои методы: он потащил Шан Сижуя и Чэн Фэнтая в небольшой публичный дом, где играли на музыкальных инструментах оперные арии, тот самый, в котором работала барышня с цинем, излечившая Цзян Мэнпин от бесплодия. Хозяйка вышла им навстречу с фонарем в руках, во дворе было тихо, видно, они давно уже закрыли двери. Фань Лянь не стал ждать, пока она заговорит, а начал первым: