Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 47)

– Спойте-ка отрывок из «Павильона Цинъюнь», раскроем тайну господам Шанам!

Певички даже рта не успели открыть, а Чэн Фэнтай уже ушел в комнаты спать, все равно ему не разобрать, что они собрались петь. Кроме пения Шан Сижуя, большинство голосов исполнителей амплуа дань звучали для него так, будто кто-то курице шею сворачивает или коту на хвост наступил. Только он ушел к себе, как кормилица тайком вынесла Фэнъи в зал поглазеть на представление. Но стоило Ду Ци ударить по струнам хуциня, и неожиданно для всех Фэнъи вступила раньше певичек, задрав мордашку, тоненько завизжала во весь голос, видно подражая Шан Сижую, когда тот распевался по утрам. Певичек это так рассмешило, что они не смогли дальше петь. Шан Луншэн с Ду Ци тоже засмеялись, а Ду Ци даже сыграл специально для Фэнъи переход:

– Славная девчушка! И голосок славный!

Для Шан Сижуя визг Фэнъи был неотличим от вечного свиста, стоявшего у него в ушах, в груди его всколыхнулась волна отвращения:

– Унесите ее скорее! Я не позволяю здесь орать! Несносный ребенок!

Когда Чэн Фэнтай проснулся, звучание струн уже стихло, а братья Шан вместе с Ду Ци и двумя певичками сели за стол, где угощали друг друга вином и провозглашали тосты. Чэн Фэнтай не хотел распивать вино за одним столом с Ду Ци и, сославшись на головную боль, велел матушке Чжао заварить ему горячего чаю, а сам уселся в сторонке, закурил и развернул газету.

Новая пьеса Ду Ци рассказывала о Цай Э и Сяо Фэнсянь[87], он не в первый раз писал о событиях недавнего прошлого, да и Шан Сижую уже приходилось выступать в подобных постановках. Но, должно быть, на сей раз либретто писалось особенно гладко, обычно они с Шан Сижуем тратили не меньше месяца на то, чтобы подобрать мелодию к тексту пьесы и получить какой-никакой черновик. А тут даже участия Шан Сижуя не потребовалось, Ду Ци и сам прекрасно справился. С мастерством Шан Сижуя уже не имело значения, захватывает ли зрителей сюжет пьесы, что бы он ни исполнил, они все признают, все сыгранное им тут же становилось классикой. Для автора либретто встреча с актером такого уровня – редкая удача, кончик пера мог свободно следовать за велением сердца, ему незачем было лебезить перед публикой и подстраиваться под ее простецкие вкусы, благодаря чему пьесы Ду Ци сохраняли благородный дух, присущий ученым из высшего общества.

Закончив рассказывать о пьесе братьям Шанам, Ду Ци, ведомый искренним душевным порывом, сжал руку Шан Сижуя и растроганно проговорил:

– Все они говорят, что оглохший сударь Шан будто нефритовый чайник для вина, у которого обломилась ручка, что он хрупок, точно хрусталь. А я с ними не соглашусь, я, наоборот, скажу, что глухота сударя Шана – к добру! Десять лет назад у тебя сломался голос, а сейчас ты первый исполнитель дань. Вот и твоя глухота непременно обернется успехом, ниспосланным с небес! Небесный владыка завидует твоему таланту, вот и насылает на тебя страдания. Но они стоят того, а, братец Жуй? С древнейших времен и поныне все гении удостаиваются зависти Небесного владыки, и чем больше они страдают, чем тяжелее их путь, тем сильнее содрогнется Поднебесная, которой они явят свой талант! Вот что я скажу: оглох – и хорошо!

Ду Ци находился под властью захлестнувших его чувств: крепко держа руку Шан Сижуя, он то и дело тряс ее. Шан Сижуй слушал его молча, на лице его застыла бессмысленная улыбка. Шан Луншэн, опустив глаза, пристально глядел на свою рюмку, затем опрокинул ее залпом, все так же не говоря ни слова. Чэн Фэнтай не мог больше усидеть на месте, хлопнув газетой по чайному столику, он пошел открывать ворота.

– Седьмой молодой господин, попрошу вас на выход.

Никто не отреагировал. Чэн Фэнтай бросил отрывисто, с затаенной ненавистью в голосе:

– Проваливай отсюда, да поскорее!

Ду Ци, чей разум заволок пьяный туман, дерзость Чэн Фэнтая нисколько не смутила. Тот распахнул дверь и, стремясь прогнать гостя, заозирался по сторонам и увидел прислоненную к двери трость. Он схватил трость и без раздумий бросился с ней на Ду Ци, ударив по спинке его стула. От испуга Ду Ци втянул голову в плечи, уставился на него в замешательстве:

– Ты что творишь?!

Чэн Фэнтай криво усмехнулся:

– Как я погляжу, ты, седьмой молодой господин, человек необычайно одаренный, я аж от любопытства разрываюсь, какие же страдания уготовил Небесный владыка тебе? Вот и решил похлопотать вместо него немного!

Договорив, он вновь замахнулся тростью на Ду Ци. Но разве мог Шан Сижуй позволить, чтобы человека поколотили без причины? Он с легкостью отнял у Чэн Фэнтая трость и бросил ее на пол.

– Да ты помешался!

От страха вино еще сильнее ударило Ду Ци в голову, лицо его побагровело, дрожащим пальцем он указал на Чэн Фэнтая:

– Ты! Ты посмел…

Чем больше он злился, тем страшнее пьянел, и пары связных фраз выговорить не мог. Шан Луншэн подхватил его под руку и повел к выходу, певички, притихшие, точно цикады по зиме, проследовали за ними. Шан Луншэн проводил Ду Ци до машины, сам вернулся в дом, оделся и тоже собрался уходить. Чэн Фэнтай вел себя совершенно спокойно, будто не он только что в ярости размахивал тростью. Он окликнул Шан Луншэна:

– Только что я дал волю чувствам, прошу прощения, если задел старшего брата.

Во взгляде Шан Луншэна читалось понимание и даже капелька сочувствия вместе с дружелюбием.

– Ну что вы говорите.

Чэн Фэнтай продолжил:

– В другой раз я навещу старшего брата и принесу свои извинения.

Шан Луншэн завязал шапку и кивнул, затем взглянул на Шан Сижуя. Тот так и не понял, что произошло, с чего вдруг Чэн Фэнтай набросился на Ду Ци? Слегка разгневанный и сбитый с толку, он совершенно запутался и теперь стоял посреди комнаты, хлопая глазами. Наставление глупого младшего братца – теперь не забота Шан Луншэна, и тот ушел со спокойной душой.

Шан Сижуй уставился на Чэн Фэнтая:

– Чего это вы с Ду Ци сцепились? Еще и драться удумал! Совсем больной, что ли?! – Он сел обратно и зацепил палочками кусок мяса. – Так расшумелись, что я и не поел толком!

Чэн Фэнтай встал у него за спиной, руку положил ему на макушку и принялся массировать.

– Давно пора его поколотить, а то возомнил о себе невесть что!

Шан Сижуй жевал без остановки. Чэн Фэнтай прошептал:

– Как по мне, лучше бы ты в театре не выступал.

Шан Сижуй ответил:

– Это невозможно.

Чэн Фэнтай продолжил:

– Как по мне, лучше бы ты никогда не пел оперу, а был бы простым столяром или сапожником, продавцом сладостей или извозчиком. Только бы ты был цел и невредим, а еще счастлив.

Из глаз Шан Сижуя вдруг покатились две слезинки, боясь, что Чэн Фэнтай их заметит, он стремительно отер их тыльной стороной ладони, по-прежнему не прекращая жевать:

– А я очень счастлив оттого, что тем, кто критиковал меня раньше, теперь и придраться не к чему в моих выступлениях, как тут можно не радоваться?

Разве мог Ду Ци вообразить себе глубину ужаса и страданий Шан Сижуя, усугубляющаяся глухота терзала его подобно казни «тысячи надрезов»[88]. То, что он оттачивал больше десяти лет, самая блестящая из его способностей оказалась искалечена. Страстные театралы хотели от Шан Сижуя лишь одного: чтобы он выступал в театре с хорошими пьесами, как будто Шан Сижуй живет лишь ради того, чтобы исполнять оперу. И даже если это будет стоить ему здоровья, ничего страшного, инвалидность только добавит красок к его полулегендарному образу. Однако легенду эту пишут сами театралы, и, слыша все эти пересуды, Чэн Фэнтай закипал от злости. Он вспомнил слова, что Шан Сижуй сказал ему когда-то: «В этом мире один лишь второй господин по-настоящему меня понимает, а они нет, они меня восхваляют». Тогда Чэн Фэнтай не очень-то понял разницу между «пониманием» и «восхвалением», подумал еще, что умеет Шан Сижуй красиво говорить. Но теперь, чем дольше он на него смотрел, тем яснее осознавал: поклонники Шан Сижуя исчисляются десятками тысяч, каждый готов жить и умереть ради него, пустить по миру свою семью, но любили-то они сударя Шана, стоявшего на сцене, и опера занимала в их сердцах первое место, только потом шел сам сударь Шан. Шан Сижуй нисколько не заблуждался на этот счет, сердце его было подобно чистому зеркалу, а потому он и не расслышал в словах Ду Ци ничего, что могло бы ранить его душу. Ду Ци всего относился к нему так же, как и другие поклонники, и не более.

Шан Сижуй сказал:

– Если бы я никогда не исполнял оперу, мы и не встретились бы.

На это Чэн Фэнтай ответил:

– Встречи наши определяет судьба, и если людям суждено встретиться, что ни делай, так тому и быть. Допустим, тебя не продали бы в театральную труппу, и сейчас ты наверняка стал бы воришкой из какого-нибудь притона, а я прогуливался бы по Тяньцяо, ты стянул бы у меня бумажник – вот встреча наша и состоялась. – Подушечкой большого пальца Чэн Фэнтай вытер слезы Шан Сижую. – Я бы взглянул на тебя – что за мелкий карманник, а какой ловкий! Ну ладно, вот и не потащил бы тебя в полицейские управление, и так мы с тобой и подружились бы!

Эта речь развеселила Шан Сижуя, и, не сдержавшись, он всю ладонь Чэн Фэнтая забрызгал соплями.

Глава 19

С этого момента Чэн Фэнтай не желал пропускать ни единого спектакля Шан Сижуя. Впрочем, не он один так думал, к нему присоединились все театралы Бэйпина без исключения. Вроде как подвергая сомнению моральный облик Шан Сижуя, в то же время они сидели в зале с широко распахнутыми глазами, навострив уши, боясь пропустить ниспосланное с небес императорское повеление. Те, кто прежде не особо жаловал Шан Сижуя, теперь признали, что есть в его игре особое изящество, ну а самые отчаянные поклонники, невзирая на полыхающий огонь войны, откладывали все свои дела и приезжали ненадолго в Бэйпин ради того, чтобы вдоволь наслушаться оперы в его исполнении. У театралов сложилась молчаливая договоренность: считать невероятные и стремительные успехи Шан Сижуя не чем иным, как сиянием умирающей звезды или фитилем догорающей свечи, что, перед тем как погаснуть навеки, вспыхивает напоследок. А иначе почему оглохший почти человек стал петь еще лучше? Шан Сижуй ведь не небожитель какой-нибудь!