Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 34)

Шан Луншэн напустил на себя суровый вид:

– Только посмей ей докучать!

Глаза у Шан Сижуя мигом забегали. Чэн Фэнтай, поджав губы, украдкой улыбался.

Совсем скоро Чэн Фэнтай отправлялся в путь с грузом, и последние дни он специально оставался подольше с Шан Сижуем. Отвез его в театр, сам сел в зрительный зал послушать оперу, а после спектакля проводил Шан Сижуя за кулисы. Пришли они вовремя – издалека еще заслышали, как Чу Цюнхуа, перекрикивая всех, бранится на чем свет стоит. «Весеннее зерцало грушевого театра» где только не успело побывать, и за кулисами театра нашлись актеры, с удовольствием обсуждавшие эту книгу. Чу Цюнхуа и сам немало натерпелся от кривотолков и лживых слухов, услышав, как болтают о Шан Сижуе всякий вздор, пришел в страшную ярость. Когда обсуждали его, он вспышками гнева прикрывал смущение, но ругаться во весь голос был не в силах. Сегодня же молва докатилась до Шан Сижуя, и жгучее желание мести пронзило сердце Чу Цюнхуа. Желая отплатить Шан Сижую за добро, а также отстоять собственную репутацию, он без колебаний бросился на клеветников и теперь сотрясал гримерку криками:

– Сяо Лицзы! Запри двери на замок! Никто больше отсюда не выйдет! Нельзя же быть такими бессовестными! Другие распускают всякий вздор – это ладно еще! Но вы-то видите, что он за человек! Едите рис, который он приносит вам на блюдечке, и все равно не в состоянии рот на замке держать! Если вскоре слухи эти его погубят вконец, вам только и останется, что жевать свою же чушь, если зубы целы останутся!

– Вы все великие лаобани! Да господ и благородных супруг, с которыми вы спали, насчитается в восемь раз больше, чем у него! Воины, что отступили на пятьдесят шагов, смеются над тем, кто отступил на сто; вы тем более хороши, сами за три ли убежали, а еще хватает у вас совести обернуться да потешаться над другими!

– Свой срам бы лучше прикрыли! А не то и до вас очередь дойдет! Посмотрим тогда, что вы залопочете!

– Печально, конечно, что не такие уж вы великие актеры, никто ваше грязное белье ворошить не желает!

И дальше все в таком же духе, пусть бранных слов он и не произносил, однако рвение его поражало. Юань Лань и прочие бросились ему подпевать, и в ругани своей они дошли до такой степени, что Чу Цюнхуа разбил об пол чарку.

Шан Сижуй всегда умело использовал внутренние конфликты труппы, чтобы противостоять неприятностям со стороны, вот почему, какой бы хаос ни царил в «Шуйюнь», она не распадалась. Пусть внутренние распри и разрывали труппу, общих врагов ее члены разили жалом еще более острым, каждый актер бросался на недругов бешеным псом. И так сварливый от природы, сегодня Чу Цюнхуа в совершенстве отточил эту черту характера. Укрывшийся за занавеской Шан Сижуй послушал их разговоры, прогнал сопровождавшего его слугу и тихонько сказал Чэн Фэнтаю:

– Пусть они закончат ссориться, тогда и вернемся. А пока отправимся искать Ду Ци!

Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– Хорошо, Чу-лаобань сегодня достаточно душу отвел.

Ду Ци сидел в ложе, пока все представление до конца не досмотрит, зад свой с места не сдвинет. При виде Шан Сижуя он аж испугался:

– Ох! Бегаешь тут, даже грима не сняв! Только людей в таком виде пугать! – Чэн Фэнтая он якобы и не заметил. – Я даже игру в мацзян перенес, чтобы прийти сегодня, так что за спешка?

Шан Сижуй спросил его о Ду Ци, и Сюэ Чжичэн затушил бычок:

– «Весеннее зерцало грушевого сада», так ведь? Ох, я ведь говорил, что тебе о нем знать не нужно, а ты все равно взял да вызнал как-то. Сюэ Чжичэн и в самом деле родной сын клана Кудзё, но волноваться тебе не о чем, во время войны я не стал бы водить дружбу с вражеским офицером, на это есть объяснение. В детстве его взял на воспитание дядя со стороны матери – энтомолог, в четыре года его увезли в Европу, и с родной семьей он не общался. Сейчас идет война, сыновей семье Кудзё не хватает, вот его силой и вернули обратно для полного числа. Он не хотел возвращаться, даже получил пощечин от старшего брата – ну мы сами это видели. Но даже после оплеух он все равно не хочет воевать! Недавно так вообще сбежал в Жэхэ, где и прячется. Братец Жуй, ты мне вот что скажи: неужели из-за его подданства, из-за войны, из страха перед сплетнями мы должны отказаться от такого друга, как он?

У Чэн Фэнтая от этой проникновенной речи чуть глаза на лоб не полезли, он сквозь зубы втянул воздух, откинулся на спинку кресла и попытался вникнуть в логику Ду Ци. Он-то всегда считал Ду Ци человеком понятливым и культурным, у которого имеется в жизни большой опыт, а тут на тебе – оказывается, они с Шан Сижуем одного поля ягодки, по одной кривой дорожке идут! В душе Ду Ци был настоящим ученым мужем прошлых эпох, ветер с инеем бьют ли ему в лицо, хлещут ли капли дождя – неважно, лишь бы совесть его оставалась чиста. Он и не подумал, что с положением и славой Шан Сижуя и из воздуха можно сотворить настоящий скандал, ну а коли брошена на него хоть тень подозрений, разве сможет он объясниться? К тому же, как назло, речь идет о японцах! Кто станет разбираться в тайных обстоятельствах дела? Да кто вообще в них поверит?!

А Ду Ци продолжал сыпать колкостями:

– А тому писаке я устрою веселую жизнь. Ты же не принимай слухи близко к сердцу, это как с горячим чаем: чем больше трогаешь, тем сильнее он обжигает руки. Пусть постоит в сторонке, сам и остынет.

От слов Ду Ци у Шан Сижуя закружилась голова, в душе он досадовал на него, однако возразить было нечего. Вся вина лежала на тех, кто начал распускать слухи, Ду Ци с Сюэ Чжичэном ничего предосудительного не сделали. Пусть даже он родился бы со ста ушами и сотней глаз, это ему не помогло бы, он не смог бы жить, подобно девице на выданье, следящей за каждым своим шагом, дабы избежать слухов. Знай он раньше обстоятельства жизни Сюэ Чжичэна, все равно не отверг бы дружбу этого страстного театрала. И не потому, что он так уж дорожил Сюэ Чжичэном, а потому, что сам полжизни сражался с клеветой, вечно находился под ударом. В груди его давно встала тугим комом извечная обида. Укрываться от кривотолков все равно что склонить перед ними голову, а это значило бы, что вся его борьба пошла прахом, и перенесенные им прежде обиды вцепятся в сердце еще более острыми колючками; значит, зря он с таким упрямством держится за свою гордость. Шан Сижую оставалось только выпрямить спину, натянуть на себя кожу потолще и притвориться, будто непристойности, исходящие из уст других, ему безразличны.

Шан Сижуй махнул рукой и сказал:

– Я в театре уже больше десяти лет, и без этой сплетни забот хватает. Пойду смою грим, а ты подожди меня, пойдем все вместе перекусить перед сном!

Он собрался уходить, но Чэн Фэнтай все сидел на том же месте и сверлил Ду Ци взглядом. Тогда Шан Сижуй потянул его за рукав. Чэн Фэнтай резко вскочил, на мгновение показалось, что он сейчас зажмет Ду Ци нос и вольет ему в глотку обжигающе горячий чай. Но было поздно, слухи уже поползли, и оставалось только положиться на судьбу.

Ду Ци почувствовал на себе взгляд Чэн Фэнтая, встретился с ним глазами – во взоре его плескалось полное осознание свой правоты, граничащее с невежественностью. Шан Сижуй потащил Чэн Фэнтая прочь, а Ду Ци, повернувшись, пробормотал себе под нос:

– Чокнутый.

Глава 15

Оставалось всего несколько дней до того, как настанет пора Чэн Фэнтаю отправиться в путь, и все домашние дела он успел уже устроить. Вторую госпожу разрывала любовь к мужу, переплетенная с ненавистью: совсем недавно супруги рассорились и даже стали жить по отдельности, и у второй госпожи уже душа в пятки ушла, во всем она стремилась угодить Чэн Фэнтаю, однако все же позаимствовала у Чэн Мэйсинь солдат для охраны дома. Когда Чэн Фэнтай уезжал далеко от дома в юности, хоть на сердце у него и было неспокойно, однако бурлящие в крови энергия и отвага позволяли ему все реки и горы себе подчинить. Теперь же, когда реки с горами всецело принадлежат ему, он несколько обленился, храбрости тоже поубавилось, на нем повисли обязательства в виде семьи – долг, что перешел к нему из прошлой жизни, и хотя он был еще молод, сердце в его груди принадлежало человеку средних лет, он не смел оступиться ни на шаг. К тому же предстояла не обычная сделка, сам император возглавляет свое войско, отправляясь в поход, и когда противник стоит уже у ворот, отступать ему некуда. Своими тяготами он делился с Шан Сижуем, тот же в ответ принимался бахвалиться, мол, он сам некогда давал представления по разным городам, добрались они с труппой и до Маньчжоу-го[67], уж намного дальше, чем забредал Чэн Фэнтай. На японских заставах их могли убить просто так, и спасались они всецело благодаря его, Шан Сижуя, находчивости. Чэн Фэнтаю же вообще никакая опасность не грозит, так что вовсе необязательно трещать об этом без продыху. Поняв, что достучаться до Шан Сижуя невозможно, Чэн Фэнтай перестал заговаривать с ним о предстоящем деле.

В день отъезда вторая госпожа, утирая слезы с глаз, вместе с детьми проводила Чэн Фэнтая до самых ворот. Фань Лянь вызвался отвезти его на машине, однако на выезде из города вдруг резко остановился, дорогу им преградил силуэт в плаще. Забравшись в салон, незнакомец скинул капюшон – это оказался Шан Сижуй.