Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 23)

Шан Сижуй крутил в руках серебряные юани, точно так же прокручивая и мысли в своей голове. Чувствовал он себя так, будто ему плюнули в лицо. Не успел он выстроить логическую цепочку происходящего, как Жэнь У горячо зашептал:

– Хозяин, нам никак нельзя соглашаться! Люди впоследствии быстро забудут, по какой причине вы приостановили выступления, зато бросятся обсуждать, почему вы снова начали давать спектакли. Как же мерзко от этого!

Шан Сижуй кивнул, решив ни в коем случае не терпеть подобной мерзости, и сказал солдатам:

– Я все понял, прошу господ покинуть гримерку.

Японские солдаты не унимались: один достал из кармана ручку и потребовал от Шан Сижуя расписаться на бумаге. Бумага эта послужила бы неопровержимым доказательством покорности и подчинения. Шан Сижуй глубоко вздохнул и с ледяным выражением лица бросил им:

– Я не умею писать!

Тогда японский солдат достал красную штемпельную краску, чтобы взять у Шан Сижуя отпечаток пальца. Как будто не слыша его, тот отвернулся. Людям, не знающим Шан Сижуя, он казался уточненным и несколько неуклюжим, хилым и лишенным физической силы, словно девица. Прикрикнув на Шан Сижуя пару раз, точно на дрессированного пса, солдат схватил его за руку и толкнул в спину, попытавшись прижать его к столу, чтобы поставить отпечаток пальца на бумаге. Шан Сижуй мигом вспыхнул и, не раздумывая, заехал солдату локтем в бок. С японца аж очки слетели от удара. Завидев, что творится, второй солдат громко закричал, схватил первое, что попалось ему под руку, и нацелился Шан Сижую в лоб. Гримерка была тесная и узкая, уворачиваясь от удара, Шан Сижуй задел фарфоровый светильник, и тот с тяжелым стуком повалился на пол.

Коли дело дошло уже до рукоприкладства, никого звать на помощь не пришлось, засучив рукава, члены труппы заорали:

– Мелкие японские черти! Что творят! Посмели хозяина нашего тронуть! – и бросились к японцам.

Кто рвал на бедолагах одежду, кто схватил их за глотки. Разгневанный Жэнь Лю, мастер кулачного боя, вырвался вперед и отвесил несколько ударов, под которыми солдаты взвыли как резаные. С минуты на минуту грянула бы большая беда, Юань Лань с Шицзю, охваченные ужасом, изо всех сил пытались разнять дерущихся, но куда им было против здоровых мужчин? Только волосы на висках у них растрепались. Немного погодя прибежал на шум управляющий Гу и, увидев за кулисами труппы «Шуйюнь» японцев, которых избивали всей толпой, едва не рухнул замертво от страха. Он приказал работникам театра разнять дерущихся, а сам принялся отвешивать японским солдатам почтительные поклоны, всячески перед ними заискивая. Под градом ударов солдаты едва не потеряли сознание, однако сейчас, завидев управляющего Гу, нашли на ком отыграться, вспомнили о своем положении и расхрабрились, лица у них сделались злыми. Один из солдат заявил, что все присутствующие будут арестованы. Разве можно такое допустить! Управляюший Гу с поклоном бросился договариваться о цене, умоляя командиров оказать снисхождение. Однако члены труппы «Шуйюнь», стоя в сторонке, продолжали осыпать японцев бранью, а те не собирались мириться с подобным унижением и готовы были арестовать виновных прямо на месте. Главным зачинщиком, разумеется, они посчитали Шан Сижуя, но стоило им на него взглянуть, как Шан Сижуй хлопнул рукой по столу с выражением лица еще похлеще, чем у них, готовый вцепиться солдатам в глотку. Японские солдаты ткнули в толпу чуть ли не наугад и попали в знакомое лицо:

– Ты! Пошли!

Жэнь Лю лишился дара речи от ужаса. Пойти с японцами все равно что кожу с себя содрать наживую, вернуться от них практически невозможно! Как бы Жэнь Лю ни уговаривали, идти он решительно отказывался, с рыданиями звал на помощь матушку с батюшкой, а еще то хватался за управляющего Гу, то прятался за Шан Сижуя, в общем, шум поднял страшный. И тут в двери гримерки лениво постучали – это оказался Ду Ци.

– Отец прийти еще не успел, а вы уже за красные конверты драку устроили!

Все за кулисами замерли и обернулись на его голос. Рядом с Ду Ци стоял еще один человек, с низко надвинутой шляпой и в очках, шарф он обмотал вокруг шеи. Ду Ци и сказать ничего не успел, а человек этот уже шагнул вперед, к японцам. Это был Сюэ Чжичэн. Он предъявил солдатам какую-то бумажку, тихим голосом принявшись что-то объяснять, причем говорил так быстро, точно боялся, что кто-то может их подслушать. Японские солдаты внимали ему, ужасно пристыженные, затем поправили форму, отдали Сюэ Чжичэну честь, покивали да вдобавок отвесили глубокие почтительные поклоны, согнувшись чуть ли не на девяносто градусов. Не сказав больше ни слова, они ушли. После того как они удалились, все в изумлении уставились на Сюэ Чжичэна, а тот прочистил горло, будто собрался заговорить о чем-то щекотливом, и с краской стыда на лице объяснил:

– Не такое уж большое это дело, такую бумагу вручают каждому, кто приостановил деятельность, она не направлена конкретно против Шан-лаобаня.

Юань Лань бросила на Сюэ Чжичэна кокетливый взгляд и с улыбкой поклонилась:

– А слова почтенного японского господина, судя по всему, имеют вес! Уж затрудним вас просьбой: донесите Императорской армии, что в нашем «грушевом саду» пышнее всех цветет слава труппы «Жунчунь» и стоящей за ней семьи Цзян и прекратить давать спектакли предложили именно они. А ведь если старший брат наставника не выступает, разве можно племяннику лезть впереди него? Нехорошо нарушать порядок старшинства в роду!

Сюэ Чжичэн закивал с серьезным видом, запоминая ее слова. Ду Ци же времени не терял, поправлял Шан Сижую украшения на голове и театральный наряд, говоря ему:

– Слышал от детишек, что ты сегодня явишься за кулисы, вот тебя и поймали! Покончил с делами? Если да, пошли с нами! Пойдем слушать оперу!

Шан Сижуй отозвался согласием и кинул Жэнь Лю те два серебряных юаня, которыми выщипывал себе волоски. Даже не повернув головы, он проговорил на ходу:

– Приходи-ка в себя!

Монеты угодили Жэнь Лю прямиком в ладонь, и он, с сияющим от радости лицом, крикнул Шан Сижую в спину:

– Благодарю хозяина труппы за награду!

На сей раз Сюэ Чжичэн не был так словоохотлив, как во время их прошлого совместного просмотра оперы, он хоть и обратил все внимание на сцену, однако из-за заурядности пьесы его сосредоточенность больше походила на угрюмость, Шан Сижуй заговаривал с ним, а тот как будто и не слышал. Ду Ци толкнул его локтем и холодно проговорил:

– Мы позвали тебя развеяться, а ты в присутствии Шан-лаобаня сидишь с таким лицом?

Объятый страхом Сюэ Чжичэн тут же принялся кивать Шан Сижую, выражая совершенное согласие со словами Ду Ци, но стоило ему отвернуться, как он опять замолчал, ничуть не походя на себя прежнего. Только за ужином в ресторане, когда они сели в небольшом кабинете, Сюэ Чжичэну волей-неволей пришлось снять шарф со шляпой. Лицо его внушало ужас: обе щеки в синяках, уголки рта разбиты. Опираясь на свой многолетний опыт в боевых искусствах, Шан Сижуй определил, что Сюэ Чжичэну досталось не меньше десяти пощечин. Не сдержавшись, Шан Сижуй в ужасе взглянул на Ду Ци, однако на лице последнего читалось лишь сочувствие. Прикрыв лицо руками, Сюэ Чжичэн бросил на Шан Сижуя сверкающий взор:

– Только выставил себя на посмешище перед Шан-лаобанем! Нельзя мне было с таким лицом показываться друзьям, ай!

Шан Сижуй вмиг посерьезнел:

– Что у тебя стряслось? Расскажи мне, я тотчас все улажу!

Ду Ци только отмахнулся от него:

– Не суй сюда свой нос, это дела семейные, старший брат поколотил младшего.

Услышав эти слова, Шан Сижуй закивал, издал глубокомысленное «А-а!» и понимающе проговорил:

– Когда старший брат бьет младшего, ничего позорного, разумеется, в этом нет.

Судя по всему, ему самому нередко доставалось в детстве от старших братьев.

Сюэ Чжичэн увлекался китайским театром и поэзией, основной же его деятельностью была энтомология. Все трое зарабатывали на жизнь чем-то эфемерным и столь же осязаемым, как цветы в зеркале или луна на воде, они были далеки от реальности и обычно говорили о чем угодно, но не о политике. Однако положение в стране нынче сложилось тяжелое, к тому же Сюэ Чжичэн был японцем, и, выпив немного, они так или иначе, но подобрались к разговору о происходящем. Ду Ци рассказал о постоянных обысках, с которыми японские солдаты наведываются в театры, о том, что, когда труппы выезжают со спектаклями за город, от них требуют показать содержимое сундуков. А разве можно хватать то, что лежит в сундуках у актеров? Каждая вещица в них требует бережного обращения! Причем просто пооткрывать сундуки – этого японцам мало, они вдобавок переворачивают их содержимое вверх дном. Ван Сяопину, Ван-лаобаню, это ужасно не понравилось, он как-то посмел поспорить с японцами, так они мигом его отметелили, до сих пор лежит. Ду Ци искренне считал Сюэ Чжичэна своим другом, но от упреков, таившихся в его словах, никуда было не деться: говоря о японцах, он все время называл их «вы».

Шан Сижуй, будучи не столь близок с Сюэ Чжичэном, не стал укорять его вслед за Ду Ци, а, опустив взгляд в тарелку, продолжил молча есть, не чувствуя даже вкуса еды. Если бы Сюэ Чжичэн не заглянул к ним сегодня так удачно, наткнувшись на японских солдат, непонятно, как они разгребали бы этот хаос, воцарившейся за кулисами. Вот она, смена династий во всей красе: только знатные покровители труппы «Шуйюнь» разбежались кто куда, как двое яйцеголовых солдатиков посмели ворваться в театр и поднять там страшный шум. Так что в словах Ду Ци нет ничего удивительного. Пока не настанет критический момент, людям непросто осознать неразрывную связь между честью и бесчестием целого государства и их собственным. Актеры же, представители низкой профессии, ощутили эту связь острее прочих.