Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 24)
Шан Сижуй, подвергшийся несправедливому обращению, не успел ничего и сказать по этому поводу, как Сюэ Чжичэн издал вопль и, ничком бросившись на стол грудью, горько разрыдался! Снова и снова он просил у них прощения, клял самого себя. Ду Ци с Шан Сижуем в изумлении переглянулись, им стало неловко, и Ду Ци хлопнул Сюэ Чжичэна по плечу со словами:
– Да я ведь не в упрек тебе все это говорил… Ох, ладно, три штрафных с меня!
Он опрокинул три рюмки, но Сюэ Чжичэна это не успокоило, он продолжил лить слезы, да еще, как назло, заладил, что ему и жить расхотелось, лучше уж умереть, а потом взял да принялся кричать что-то на французском!
Шан Сижуй скривил губы, указывая на него:
– Это он напился так? Что говорит?
Ду Ци все жевал:
– Напился. Теперь стихи читает.
Шан Сижуй спросил:
– Что еще за стихи?
Прислушавшись, Ду Ци принялся переводить:
– Я полюбил нагих веков воспоминания… когда ласкало солнце их лобки… она кормила бурыми сосками… вселенную…
У Шан Сижуя от испуга краска отлила от лица, он замахал руками, силясь прервать Ду Ци:
– Хватит же, замолчите скорее, молодой господин Ци! Какие же эти японцы распущенные!
Ду Ци взглянул на него мельком.
– Это французское стихотворение![41]
Шан Сижую это было неважно, он подался всем телом к Сюэ Чжичэну и зацокал:
– Вот те на! Он еще вздумал Небесного владыку грудью кормить! Вот это замашки у него!
Спутники его напились до беспамятства, и Шан Сижуй сбросил с себя маску человека культурного и воспитанного, принявшись болтать первое, что в голову взбредет. Ду Ци расхохотался во весь голос, обеими руками схватил его за щеки и расцеловал. Друзья обнялись крепко-крепко, точно медом их намазали, от выпитого у них кружилась голова. Днем за кулисами один из японских солдат поцарапал тыльную сторону руки Шан Сижуя, и теперь рана алела, точно по ладони его мазнули кармином. Ду Ци взял его за руку и проговорил:
– Братец Жуй, нечего нам терпеть несправедливость от этих проклятых япошек! Я забираю тебя с собой в Америку!
Шан Сижуй покачал головой:
– Не поеду, я во Францию хочу, как послушал сейчас, так французская речь напомнила мне шаньдунский диалект, легко будет выучиться.
Он взглянул на Сюэ Чжичэна, и Ду Ци мигом плюнул в его сторону:
– Чушь какая! Что он ни скажи, все на шаньдунский диалект будет смахивать! – А затем добавил: – Ну хорошо, значит, во Францию, у меня там есть вилла на берегу моря.
Тут Шан Сижуй засомневался:
– Во Франции нет Бродвея.
На это Ду Ци ответил ему:
– Так Бродвей есть в Америке.
– Но в Америке нет Сяншаня[42], нет Тяньцяо, нет театра Чжэнъицы[43], и терема Гуандэлоу[44] там тоже нет…
Шан Сижуй бормотал все это Ду Ци на ухо, в шепоте его сквозила горечь, и Ду Ци тоже невольно загрустил.
По дороге домой их растрясло в машине, и хмель еще сильнее ударил в голову. Держась за дверцу автомобиля, Шан Сижуй постоял немного на заснеженной земле, прежде чем вошел внутрь. В доме мастер туйна как раз разминал Чэн Фэнтаю спину, а тот лежал на кровати и разговаривал по телефону:
– Никак не смогу прийти, спину повредил, болит теперь… Мать твою! Поговорим об этом позже! Сперва отвезите Цзыцин в гостиницу, в целости и невредимости! Как только этот дурачок увидит старшую сестру, мигом посмирнеет! – Повесив трубку, он объяснил все Шан Сижую: – Шэн Цзыюнь, эта сволочь, учебу закончил, а в Шанхай так и не вернулся, вот старшая сестра и приехала его ловить.
Шан Сижуй никак на это не отреагировал. Чэн Фэнтай продолжил беседовать с мастером туйна, тот, добродушно рассмеявшись, сказал:
– Второй господин Чэн мне не верит? Травма у вас пустяковая! В том году в Шанхае, когда Сюэ-лаобань исполнял переворот «саньчжан бань» в театре Тяньчань, одна из зрительниц, что сидела в ложе, совсем приличий не знала! Кидала в него подарки как ни попадя, он аж испугался! А одним броском и вовсе плечо ему повредила!
Чэн Фэнтай изумился:
– Ох! И что потом?
– А потом я примчался в Шанхай и мигом его вылечил! Если после вашей травмы будут какие-то осложнения, найдите меня и смело разбейте мою вывеску! Договорились?
Шан Сижуй уселся напротив них и, посмотрев на все это, вдруг поднялся и, не говоря ни слова, засунул свои заледеневшие руки Чэн Фэнтаю под воротник. Чэн Фэнтая словно электрическим током пронзило, он мигом подскочил, да еще так ловко, будто обезьянка. Шан Сижуй обратился к мастеру туйна:
– У него просто мнительность разыгралась! Уж простите, что пришлось вам побегать из-за нас.
Мастер туйна улыбнулся во весь рот, смиренно принял плату за лечение, а затем взглянул в лицо Шан Сижую и неторопливо проговорил:
– Шан-лаобань хоть и пил подогретое вино, а руки все равно ледяные… Как бы легкие не повредили, согрейтесь как следует!
Он попрощался и ушел. Чэн Фэнтай набросил халат и, шаркая тапочками, подошел к Шан Сижую и взял его за руку:
– Скоро ведь открытие сезона! Как ты можешь пить?!
Чэн Фэнтай сжал Шан Сижую руку, и порез заныл еще больше, однако виду тот не подал, опасаясь расспросов. Шан Сижуй выдернул ладонь и велел Сяо Лай принести стакан с уксусом, разбавленным водой, чтобы протрезветь. Чэн Фэнтай высказал еще одно критическое замечание:
– Разве ты не говорил, что уксус вредит голосовым связкам? Пить надо мед!
Однако отдать распоряжение Сяо Лай он не решился, так что пришлось ему самому идти размешивать для Шан Сижуя медовую воду.
Пока Чэн Фэнтай нес мед, Шан Сижуй, улучив свободную минутку, успел рухнуть на диван и задремать. Когда он сквозь сон разомкнул глаза, медовый напиток успел уже остыть, а Чэн Фэнтай обрабатывал его руку лосьоном «Меркурохром»[45]. Шан Сижуй лежал тихонько, полузакрыв от усталости глаза и наблюдая за действиями Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай делал все на редкость тщательно, словно проводил хирургическую операцию: были у него щипцы, и ватными тампонами он нанес раствор в два слоя, а сверху приклеил пластырь.
Осипшим голосом Шан Сижуй проговорил:
– Если ко дню моего выхода на сцену эта гадость не смоется, я тебя поколочу.
Он заговорил так неожиданно, что Чэн Фэнтай даже испугался, после чего сказал смиренно:
– За добро мне добром не желают платить! Сам знаешь, что тебе надо на сцену, и при этом напился и выглядишь точно кот, что мяты нанюхался. А ну в кровать и спать!
Шан Сижуй послушно отправился в постель, накрылся одеялом и глухо изрек:
– На мое выступление в театре ты прийти обязан.
Чэн Фэнтай тихонько рассмеялся:
– Где бы ты ни выступал, я всюду приду.
Шан Сижуй снова заснул.
Уж такой Шан Сижуй был человек, главным его достоинством являлось большое сердце. В «грушевом саду» унижений хватало с избытком и без широты душевной долго не проживешь. Проснувшись следующим утром, Шан Сижуй почти уже и позабыл о стычке с японскими солдатами, ну а спроси его в день спектакля, зачем японцы приходили в театр, он и не вспомнил бы! Да и за кулисами никто об этом не упоминал, все бурлило, точно в котле с кашей, каждый был занят подготовкой собственного костюма. Облокотившись на гримировальный столик, Чэн Фэнтай глядел на Шан Сижуя, который надевал повязку под накладные волосы, не забывая при этом мешаться и болтать без конца:
– И что за место ты мне дал! В первых рядах, да еще с самого краю! Нет уж, я туда не сяду! Шумно там! И половины сцены не видно!
Шан Сижуй, которому приходилось держать голову прямо, покосился на него:
– Говорят тебе, что ты в театре ничего не понимаешь, а ты еще этого не признаешь! Только и знаешь, что таскаться за Фань Лянем – тоже мне любитель – по ложам на втором ярусе! Главное – показать всем, что деньги у вас имеются! А ведь это называется дверью, которую и за тысячу золотых не купить, через нее артист уходит со сцены! Знаешь ты про такую дверь?
Чэн Фэнтай и в самом деле такого выражения не слышал. «Пожилые и за тысячу золотых стройность не купят» – такое выражение он знал, а вот про дверь слышал впервые. Он усмехнулся:
– Просто билеты все разобрали, вот ты и решил меня надуть, верно? А я ведь сегодня не один, а с гостями!
Тут в разговор вмешалась Юань Лань:
– Это правда, второй господин, место у двери, что ведет к выходу со сцены, актеры всегда оставляют для своих!
Однако Чэн Фэнтай не очень-то ей поверил.
За кулисами начали готовиться к выходу на сцену, и всех посторонних погнали прочь, не миновала эта участь и Чэн Фэнтая. Пока тот не успел покинуть гримерку, Шан Сижуй нарочно окликнул его и приказал «навострить уши и внимательно слушать пьесу». Пообещав в точности исполнить его наказ, Чэн Фэнтай удалился. За столиком у той самой злополучной двери сидели Фань Лянь с Шэн Цзыюнем и Шэн Цзыцин, его старшей сестрой, и оживленно беседовали. При виде Чэн Фэнтая улыбка сошла с лица Шэн Цзыюня; с момента их последней встречи в Шанхае он избегал второго господина Чэна, вроде и злился на него, но дать волю гневу не смел. После окончания учебы остаться в общежитии ему не позволили, что уж говорить о том, чтобы расквартироваться в доме семьи Чэн? Вместе с одногруппниками он снял где-то на стороне убогое жилище и теперь перебивался написанием черновиков для газет и подачками от родителей. Родные сперва наседали на него, настаивая на возвращении в Шанхай, но, когда город оккупировали, отстали от непутевого сына.