Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 22)

Чэн Фэнтай спросил его сквозь боль:

– Шан-лаобань, скажи правду, этих людей ты послал? Я мозолю тебе глаза, вот ты и решил таким способом от меня избавиться, верно?

Шан Сижуй стукнул его кулаком по спине:

– Вздор! Чтобы я, захотев тебя отлупить, звал кого-то на подмогу? Да я и сам справлюсь!

От удара кулаком Чэн Фэнтай опять вскрикнул, и Шан Сижуй набросил на него одежду.

– Обычные синяки, через день-другой сойдут!

Поскольку Шан Сижуй отнесся к его ранениям без должного уважения, Чэн Фэнтай решил сам себя пожалеть:

– Ты уверен? Или мне стоит все-таки съездить в больницу, сделать рентген? Если нет перелома, отчего так болит?

Испустив мучительный стон, Шан Сижуй с презрением и бессилием в голосе бросил:

– Не делай из мухи слона! Говорят, этот рентген сжигает кожу с плотью! Правду тебе говорю, волноваться не о чем, завтра позову к тебе мастера туйна[35], он все посмотрит.

Он отыскал на кухне несколько стеклянных банок, высыпал хранившиеся в них приправы, выбежал во двор и набрал снега, после чего вернулся.

– Приложи туда, где болит, а как отек спадет, я натру тебя лекарственным маслом.

Чэн Фэнтай ответил:

– Куда ни ткни, везде болит.

На это Шан Сижуй ему сказал:

– Тогда остается только вырыть в снегу яму и закопать тебя!

Чэн Фэнтай вгляделся в его лицо:

– Шан-лаобань, отчего мне кажется, будто ты и рад, что меня поколотили?

Шан Сижуй и в самом деле испытывал своеобразное удовлетворение – он прочувствовал горячую любовь своих поклонников. На несколько месяцев он ни с того ни с сего покинул сцену, а его не только не забыли, не заменили кем-то другим, напротив, еще и сильно по нему тоскуют, напрочь на нем помешались! Но как можно в таком признаться? Он и самому себе не признавался, что ему это понравилось.

Шан Сижуй проговорил с серьезным видом:

– Чему мне радоваться? Когда собака кусает, отвечает-то хозяин! Раз на меня рукой махнули – я это так просто не оставлю! Хорошего же ты обо мне мнения!

Чэн Фэнтай недовольно цокнул, и Шан Сижуй поспешил сменить тон:

– Дождись, покуда я вернусь на сцену, уж я за тебя отплачу.

Глава 11

С приходом зимы наступил и день рождения покойного Хоу Юйкуя, они с Шан Сижуем, несмотря на то что относились к разным поколениям, были добрыми друзьями, и Шан Сижуй не мог пропустить такое событие. К тому же чем это не подходящий случай вернуться на сцену? Наверняка и прочие труппы, на время прекратившие выступать, вновь откроют свои двери под этим предлогом. В тот день Шан Сижуй пришел за кулисы труппы «Шуйюнь», чтобы подготовиться к вечеру. Прежде, когда члены труппы проводили с Шан Сижуем дни напролет, они всеми правдами и неправдами пытались обмануть его, водили за нос и дурачили, точно враждовали с ним, однако стоило им расстаться, и актеры ужасно заскучали по своему хозяину! В их памяти всплывали только положительные черты Шан Сижуя, и без него им казалось, что за кулисами поселилась скука. Вот почему, как только Шан Сижуй ступил в гримерку, все бросились к нему и, окружив, начали радостно делиться последними сплетнями.

Юань Лань, совсем как она делала в детстве, встала за стулом Шан Сижуя и грудью прижалась к его голове. Глядя ему в лицо с высоты собственного роста, она сердито упрекнула его:

– Из-за какой-то совершенно незнакомой тебе девчонки, пусть и трагически погибшей, ты рвешь себе сердце? Грех этот лежит на японцах! А от нас ты попросту отмахнулся, бросил в подвешенном состоянии, не вернись ты обратно, нам впору идти попрошайничать!

Шан Сижуй рассмеялся:

– Пусть шицзе на меня не наговаривает, пока меня не было, вы неплохо подзаработали, выступая на семейных торжествах!

Шицзю воскликнула из угла:

– Вы только послушайте, а братец Жуй выучился огрызаться!

Юань Лань провела рукой по подбородку Шан Сижуя и спросила:

– Кто бреет тебя сейчас? Только взгляни, какой колючий! Когда нанесешь грим, превратишься в баклажан, что штукатуркой посыпали, как в таком виде можно на сцену выходить?

Дома этого заметно не было, но стоило Шан Сижую оказаться за кулисами, перед гримировальным столиком с мощными электрическими лампами, как синева на подбородке и верхней губе отчетливо бросилась в глаза. Так что весь день Шан Сижуй был занят тем, что двумя серебряными юанями в качестве пинцета выщипывал волосок за волоском, только и слышно было «тук-тук», это стучали друг об друга монеты. Лишь он один мог вести себя столь дерзко за этими кулисами. Во второй половине дня все уже собрались, а Шан Сижуй все трудился без передышки, «тук-тук, тук-тук», он и собрание проводил, выдергивая щетину, а еще сидел, закинув нога на ногу и склонившись набок, точно бросая вызов всем своим видом.

Жэнь У стал теперь секретарем труппы «Шуйюнь», и не было ничего, с чем бы он не справился: и такие важные дела, как переписывание бухгалтерских книг, и всякие мелочи вроде составления афиш – все было ему подвластно. Сейчас же он огласил программу нового сезона: сперва труппа «Шуйюнь» даст два отрывка из «Бичевания принцессы»[36], «Убийство Си в тереме»[37] с участием Шан Сижуя, а затем уже сыграет целиком пьесу «Фениксовая шпилька»[38]. Услышав это, Шан Сижуй криво усмехнулся:

– Что за несчастная у меня судьба! Муж если не убьет, то поколотит, вдобавок еще и старая карга на моем пути попадается!

Эти слова всех развеселили, а Жэнь У покраснел от смущения:

– Виноват, хозяин, об этом я не подумал.

Посовещавшись, они решили «Убийство Си в тереме» заменить на «Летящий дракон забавляется с фениксом», а Шан Сижуй добавил:

– Передайте управляющему Гу, что Ли Фэн-цзе я сыграю в традиционном китайском театре.

Эта полная заигрываний пьеса как нельзя лучше подходила для оживленного традиционного театра. Программу утвердили, и все уже собрались расходиться, но тут слуга вдруг сообщил, что пришли двое японских солдат. Шан Сижуй не желал связываться с японцами, он прекрасно знал, чего ждать от этой солдатни, а потому велел Жэнь У с Жэнь Лю отсчитать денег и передать их японцам, чтобы те ушли прочь. Он наказал им:

– Скажите, что меня тут нет, и куда я отправился развлекаться, вы не знаете. За кулисами всех распустили отдыхать, никого, кто бы принимал решения, здесь нет. Если они пришли по делу, пусть обращаются к управляющему Гу.

В гримерке тут же сделали вид, что здесь пусто: все позакрывали рты, даже семечки не смели грызть и хлюпать чаем, слышен был лишь стук серебряных юаней, которыми Шан Сижуй продолжал выщипывать волоски. Немного погодя за дверью раздался голос Жэнь Лю, говорил он на повышенных тонах:

– Да вы смерти моей хотите! Человеческого языка не понимаете? Куда нам, уличным артистам, сражаться против вас, Императорской армии?[39] Хозяин наш бережет голос, голос бережет, понятно вам? Да! Точно как в ресторане, где чинят кухонный очаг! В театре выступают круглый год, в горле пересыхает, а когда и воздух сухой, никто не выдерживает! Нужно дать голосу передышку в несколько дней, совсем как очагу! Слово «ресторан» вы знаете? Миси![40] Про еду-то вы слышали? Точно! Очаг – это на чем миси и готовите!

В гримерке и не знали, смеяться над его речью или плакать, Жэнь Лю точно сценку сяншэн перед японскими солдатами разыгрывал. Шан Сижуй испустил смешок, а про себя подумал: «И чего Жэнь Лю так распалился, это же все равно что играть на цине перед быком!» Вдруг послышался крик Жэнь У:

– Эй! Командир! Пользуйтесь словами! Рукам волю не давайте!

И спрашивать не нужно было, должно быть, японцам опротивела болтовня острого на язык Жэнь Лю, вот они и распустили руки!

Шицзю нахмурилась, и они с Юань Лань переглянулись, собравшись уже выйти и навести порядок. В труппе «Шуйюнь» женщины всегда всем заправляли, они были и поумнее, и посмелее мужчин. В руках нескольких шицзе была судьба целой труппы, и серьезные вопросы, и всякие мелочи – они решали все. Но на сей раз после несчастья, случившегося с урожденной Дун из рода Шан, Шан Сижуй ни за что не мог допустить, чтобы его шицзе попались на глаза японцам. Схватив Шицзю за руку, он оттолкнул ее за свою спину и проговорил:

– Сяо Лай, уведи шицзе в уборную, пусть подождут там! Я сам с ними поговорю.

Но было уже поздно: пока они решались, ворвались японские солдаты. Впрочем, оружия при них не было, видимо, они состояли на штатских должностях. Завидев Шан Сижуя, они первым делом отдали ему честь, но взглядами принялись ощупывать актрис. От страха у Шан Сижуя кровь в жилах застыла, он грудью бросился на защиту шицзе, не сводя с японских солдат глаз. Мысли лихорадочно крутились у него в голове: если японцы посмеют вдруг дурить, людей здесь предостаточно, а мастеров боевых искусств и того больше, сперва поколотят их до полусмерти, а потом уже будут разговоры разводить! На деле же никаких дурных намерений у японцев не было, просто Юань Лань с Шицзю и прочие актрисы поразили их стройными, грациозными фигурами: одетые посреди зимы в ципао и туфли на каблуках, они казались на полголовы выше японцев, отчего последние почувствовали себя не в своей тарелке. Японский солдат протянул Шан Сижую официальную бумагу, а тот, даже не взглянув, передал ее Жэнь У. Жэнь У скользнул по листу взглядом и настороженно уставился на японцев, что-то зашептав Шан Сижую на ухо. Оккупировав Бэйпин, японцы приказали всем предпринимателям и фирмам возобновить работу, чтобы стабилизировать ситуацию на рынке. Из работников искусства первой оказалась под ударом труппа «Шуйюнь».