Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 16)

– В перевернутом гнезде целых яиц не остается. Кто уцелеет в катастрофе, обрушившейся на нас? Шан-лаобань, времена сейчас такие, не относи эту беду на свой счет!

Шан Сижуй проговорил:

– Почему же та девушка решила покончить с собой?

Он несколько раз подряд задал этот вопрос, а Чэн Фэнтай, не зная, что ему ответить, обратился к небесам:

– Разве вы в своих пьесах не воспеваете целомудрие и следование принципам? Подумай об этом так: девушка предпочла нравственную чистоту жизни, чтобы этот грязный мир ее не запятнал.

Задумавшись над этим, Шан Сижуй покачал головой:

– Только я закрываю глаза, как она ко мне приходит, дух умершей витает вокруг меня! Она безвинно погибла! Нельзя, чтобы конец ее был таким печальным!

Чэн Фэнтай спросил его:

– И какой конец мог бы быть для нее хорошим?

Шан Сижуй помолчал немного, а затем вдруг, повысив голос, провозгласил:

– Я мог взять ее в жены! Узнай я сразу же о случившемся, тотчас женился бы на ней, разве тогда она решилась бы покончить с собой?

Чэн Фэнтай восхитился ходом мыслей Шан Сижуя и тут же подумал, а не рехнулся ли он, и всерьез его слов не воспринял.

Но сказанное Шан Сижуем в тот вечер вовсе не было шуткой, этот помешанный на театре актер и сойдя со сцены частенько вел себя так, будто жизнь – его очередная оперная ария. Он в самом деле собрался пойти к родителям девушки, чтобы сообщить им о своем намерении: он хочет жениться на поминальной табличке их дочери[28]. Хорошо еще, что первой об этом узнала Юань Лань и тут же известила Ду Ци с Ню Байвэнем – мол, хозяин напрочь обезумел, собрался жениться на Не Сяоцянь. И смех и грех! Эти двое мигом примчались, задержали Шан Сижуя и, размахивая руками, принялись ему выговаривать. Какие только доводы они ему не приводили! Не имеет значения, как искренен Шан Сижуй, люди скажут, что женитьба эта лишь для вида, что он воспользовался мертвой, чтобы добавить себе блеска. Повесив голову под потоком ругани, Шан Сижуй не смел даже пискнуть. Однако после этой трагедии в артистических кругах начали всерьез подумывать о том, чтобы прекратить выступления, и первыми это предложение поддержала семья Цзян и труппа «Жунчунь» – они не просто кинулись на передовую, но и провели что-то вроде пресс-конференции, на которую созвали сослуживцев и репортеров. За едой и выпивкой они при каждом удобном случае скрыто нападали на Шан Сижуя и высмеивали его: якобы некоторые подлые душонки заботятся только о деньгах, на мир глядят сквозь отверстие в монетке, без серебра им и свет белый не мил, они не в силах отказаться от славы. Не то что семья Цзян, им-то знакомо высокое чувство долга, сила воли и честность у них в крови, и, когда родина в опасности, они бросаются ей на помощь, а о себе нисколечко не думают. Гости в зале окатывали их аплодисментами и криками «браво», точно присутствовали на превосходном представлении. Однако представление это так и не достигло ушей Шан Сижуя. Раздавленный чужой смертью, он не только не желал выступать сам, но и слушать оперу не хотел. Как-то поздней ночью Чэн Фэнтай возвращался домой и на перекрестке заметил двоих, сидевших у костра. Лао Гэ изумленно проговорил:

– Второй господин, да вы поглядите, разве это не Шан-лаобань?

От усталости у Чэн Фэнтая слипались глаза, прищурившись, он взглянул в ту сторону – и правда Шан-лаобань! Бэйпинские ночи к этому времени стали по-осеннему холодные, стояла тишина, и в тишине этой Шан Сижуй с Сяо Лай, хозяин и служанка, жгли жертвенные деньги![29] А ведь сейчас не Цинмин[30] и не Дунчжи, праздник зимнего солнцестояния, однако северный ветер, словно дувший из загробного мира, поднимал пепел высоко в воздух. Чэн Фэнтай не в силах был унять крупную дрожь, подойдя поближе, он понизил голос и, точно воочию наблюдая духов и демонов, осведомился:

– Шан-лаобань, что вы тут делаете?

Шан Сижуй ему не ответил, а, уставившись на костер, только кивнул подбородком:

– Ты возвращайся домой, нечего мешаться под ногами!

Чэн Фэнтай промолчал, лишь продолжил смотреть, как они жгут бумагу. Среди ритуальных денег он заметил пачку красной бумаги, украшенную серебряными и золотыми узорами и подписанную крупными иероглифами: «Для пользования душой урожденной Дун из рода Шан. Преподнесено с почтением супругом Шан Сижуем». Было ясно: урожденная Дун – имя на поминальной табличке той самой девушки, недавно трагически расставшейся с жизнью, однако теперь к ее имени добавилась фамилия супруга. Шан Сижуй все делал по-своему, не считаясь ни с кем, и все-таки взял покойницу в жены! Глядя на все это, Чэн Фэнтай ощутил, как продирает мороз по коже, его охватил невыразимый ужас. Схватив Шан Сижуя за руку, он потащил его в дом, выговаривая по пути сквозь стиснутые зубы:

– Шан Сижуй, Шан Сижуй! Да ты ведь в самом деле больной!

Всякий раз, как Шан Сижуй испытывал волнение или же давление, он цепенел. Вот и последние дни он ходил, повесив голову и совершенно пав духом. Он позволил Чэн Фэнтаю затянуть себя в дом, тот умыл его и уложил в постель, а Шан Сижуй и слова не проронил за это время. Когда он наконец улегся, Чэн Фэнтай продолжил бранить его, грозясь вызвать врача, который пропишет Шан Сижую успокоительное. Не получив никакой реакции на свою ругань, Чэн Фэнтай обернулся и увидел, что плечи Шан Сижуя содрогаются. Он подошел ближе и, к своему изумлению, обнаружил того рыдающим.

Шан Сижуй редко когда плакал, сколь бы ни велика была нанесенная ему обида, из-за своего упрямства он не мог позволить себе слез. Заплакать – значило признать поражение. Сейчас же глаза его и нос покраснели, а слезы текли без остановки.

Шан Сижуй проговорил:

– Второй господин, скажи мне, это ведь я погубил ее? Если бы только в тот вечер она не пошла на спектакль, как было бы хорошо!

От этих слов душа Чэн Фэнтая разрывалась в клочья!

Шан Сижуй проспал тяжелым, беспокойным сном всю ночь, а когда утром открыл глаза, первым делом увидел Чэн Фэнтая: тот проснулся раньше и теперь сидел, подперев голову и глядя на него, даже из дома он пока что не ушел. Шан Сижуй спросил:

– Ты сегодня ничем не занят?

Чэн Фэнтай ответил на это:

– Чем я могу быть занят, когда ты в таком состоянии? – Этими словами он дал понять, что ради Шан Сижуя готов отложить на несколько дней все свои дела.

Когда пришли Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем, Чэн Фэнтай как раз брил Шан Сижуя. Особой сноровкой Чэн Фэнтай не отличался, то тут бритвой проведет, то туда кинется – как будто пушок с персика счищает. Завидев гостей, Шан Сижуй, у которого все лицо было в пене, только хмыкнул. В руках молодые актеры держали две коробки с разукрашенными пирожными – подарки от Лэй Шуана и императорского повара, посланные еще вчера вечером. Они есть их не решились, вот и поспешили преподнести хозяину, покуда сладости не испортились.

Ян Баоли взглянул на Шан Сижуя и прыснул, прикрыв рот руками. Шан Сижуй скользнул по нему взглядом, и тот поспешил оправдаться:

– У хозяина весь рот в пене, точно вы тайком отведали пирожных с кремом!

Чжоу Сянъюнь ткнул его локтем бок, упрекая за незнание приличий.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Ага, очень даже на него похоже.

Шан Сижуй вытер начисто рот, и хотя времени у него было мало, сладостям он готов был уделить минутку:

– Эй, вы, желторотые сосунки!

Ян Баоли, сам ужасный прожора, беспомощно наблюдал за Шан Сижуем, яростно набросившимся на пирожные. Руки у Чэн Фэнтая были мокрыми, он нагнулся, раскрыл рот, и Шан Сижуй положил ему кусочек. Ян Баоли тоже невольно открыл рот вслед за ним, но Чжоу Сянъюнь вновь привел его в чувство тычком.

Отведав всего понемногу, Шан Сижуй отряхнул руки, поднялся и направился к дверям. Предусмотрительный Ян Баоли оказался на шаг впереди: присев на корточки, он помог Шан Сижую натянуть носки с обувью, а покончив с этим, обхватил его за ногу и жалобно взмолился:

– Куда хозяин собирается на этот раз? Возьмите и нас с собой повидать свет! Без спектаклей нам совсем тоскливо в последние дни!

Шан Сижуй вдавил ему голову в плечи и оттолкнул, а сам вышел. Однако мальчишки приняли его молчание за согласие и хвостиками устремились за ним, подхватив чемодан с одеждой, воодушевленные до невозможности. Кроме ресторанов или вечеров, на которых играли в мацзян, Шан Сижую особо некуда было податься; сегодня он направился в галерею выбирать украшения для головы. Чэн Фэнтай вел автомобиль, а Шан Сижуй, вылитый барин, развалился на заднем сиденье, позволяя себя везти. Заговорив о перерыве в выступлениях, он не удержался от вздоха:

– Днями напролет петь, петь, петь, я так скоро подох бы от усталости! Разве есть еще актеры, у которых весь день забит без продыху, как у меня? Кто еще тянет все на своих плечах, точно осел, толкающий жернова! Перерыв пришелся весьма кстати, мне тоже опротивела опера, вот сейчас и отдохну как следует! И ни капельки мне не хочется выступать! И так выступал на сцене целыми днями, какой в этом смысл!

Все эти его жалобы Чэн Фэнтай пропускал мимо ушей.

Выговорившись, Шан Сижуй пнул Ян Баоли:

– Вы двое, сосунки, когда уже закончите обучаться мастерству? Мне тогда мигом полегчает, а то только и знаете, что бродить без цели да развлекаться, все у вас через пень колоду, еще и у меня на шее сидите!

В действительности же Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем уже считались молодыми выдающимися талантами, просто до Шан Сижуя в пору его юности им было ой как далеко.