Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 43)

Было очевидно, что она говорила о Цзян Мэнпин. Чэн Фэнтай тут же поднял голову и внимательно посмотрел на Шан Сижуя, который изменился в лице и, нахмурив брови, сказал:

– Если говорите о чём-то одном, это и обсуждайте, ни к чему заходить так далеко, хорошо? – А затем отодвинул стул и вопреки ожиданиям уселся накладывать грим. Сяо Лай немедленно протиснулась к нему сквозь толпу и стала прислуживать.

Юань Лань запричитала:

– Хозяин! Так есть вам дело до случившегося или же нет?

Шан Сижуй равнодушно проговорил:

– У каждого из вас свои отговорки, где правда, а где ложь, мне не отличить, вы уж сами с этим разберитесь.

Его слова очень не понравились Шицзю, и, топнув ногой, она возразила:

– Но ведь вы же хозяин труппы! Если ничего вас не заботит, то как же «Шуйюнь» быть?

Шан Сижуй нерешительно пробормотал:

– Ну вот такой уж я человек, вы как будто только сегодня меня узнали. Если вас это не устраивает, ладно, тогда я больше не буду хозяином труппы, кому по душе быть хозяином, пусть им и становится! А мне всем этим заведовать неохота…

И вот обе стороны, отбросив всяческие надежды на Шан Сижуя, снова принялись за старое, и их затянувшаяся ругань звучала так отвратительно и неприглядно, что Чэн Фэнтай, слушавший это, только качал головой. В газете как раз писали о подоплёке такого поведения Шан Сижуя: по слухам, он взял на себя управление труппой «Шуйюнь», только чтобы поддеть Цзян Мэнпин, разгневавшись на неё, он совершенно не предполагал, что ему и в самом деле придётся управлять труппой. В прошлом, когда во главе «Шуйюнь» стояла Цзян Мэнпин, она установила больше дюжины правил разной степени строгости: членам труппы запрещалось тайно играть на частных мероприятиях; не разрешалось создавать свои клики внутри труппы; запрещалось подкупать барабанщиков, выносить из-за кулис театральные костюмы, диадемы, серьги и прочие украшения и тому подобное. Хотя остановить людей от нарушения этих правил было невозможно, всё же труппа, в которой они действовали, процветала, и всё в ней работало чётко и слаженно. Затем управление перешло в руки Шан Сижуя, и, так как большинство членов труппы были его шисюнами да шицзе, которые нежно любили его с самого детства, Шан Сижую, связанному сердечными чувствами, было стыдно наказывать их, даже если они нарушали какие-то правила. Стоит прибавить к этому то, что Шан Сижуй был человеком бестолковым и ни на что не годным, повседневные дела его мало заботили, и, когда им не овладевало безумие, он казался просто-напросто слюнтяем, шисюны и шицзе лепили из него всё, что им вздумается. За исключением театра ничто не тревожило его душу, ничто его не заботило, ко всему он был безразличен, вплоть до того, что он не проверял приходно-расходные книги. Когда наставало время подносить жертвы на праздник божества, наставнику барабанщиков чуть ли не со слезами приходилось умолять его сделать подношение предкам: он впихивал Шан Сижую в руки палочки для воскурения, и хозяин труппы с ленцой отдавал пару поклонов основоположникам профессии. Со временем старые правила начали соблюдать спустя рукава, а вскоре они и вовсе оказались забыты. Злодеи бесчинствовали в труппе, то и дело затевая ссоры и всецело полагаясь на авторитет Шан Сижуя, надеясь перетянуть его на свою сторону. В заключение статьи говорилось: «Судя по тому, как сейчас обстоят дела в труппе «Шуйюнь», едва ли господин Шан способен ею управлять. Хотя труппа «Шуйюнь» и носит фамилию Шан, на самом деле он утратил влияние». Глядя на то, что происходило сегодня, Чэн Фэнтай понял, что подозрения, высказанные в газете, не беспочвенны: будущее труппы «Шуйюнь» в самом деле внушает опасения. Разница лишь в том, что Шан Сижуй сам смиренно уступил власть, отбросив её, словно поношенные туфли, в то время как в газете предполагали, будто это какой-то честолюбец захватил влияние в труппе.

Юань Лань и Шицзю скандалили битый час, но так ни к чему и не пришли. Наконец наставник барабанщиков решил восстановить справедливость и спросил у Эръюэ Хун:

– Мы уже долго спорим, а правды так и не выяснили. Ты хорошая девочка, скажи правду: ты касалась кисти, обмакнутой в киноварь?

Эръюэ Хун, ужасно взволнованная из-за поднятого ими шума, молча опустила голову. Похоже, это и было её ответом. Юань Лань бросила на Шицзю торжествующий взгляд, а Шицзю впилась в Эръюэ Хун ледяным взором, раздосадованная её никчёмностью; взмахнув рукавами платья, она тоже отправилась накладывать грим. Прочие зеваки, досмотрев весь этот спектакль и отметившись, разошлись; остались только те, кто был занят сегодня в представлении. Эръюэ Хун уже потащили было наказывать, но тут Лаюэ Хун громким криком остановил тех, кто намеревался провести экзекуцию, и, отвесив Шан Сижую несколько земных поклонов, взмолился:

– Хозяин! Молю вас, прикажите наказать меня вместо шицзе! Это всё случилось из-за меня!

Рука Шан Сижуя с зажатой в ней кистью остановилась, и он, глядя на себя в зеркало, проговорил:

– Так не пойдёт. Кто провинился, тот и должен получить наказание, с какой стати тебе терпеть наказание вместо неё? – Он пока что затруднялся с окончательным ответом.

– Потому что шицзе обращается со мной хорошо! Во всём мире она одна обходится со мной хорошо! Я не только готов получить удары палкой вместо неё, ради неё я готов и умереть! Хозяин, прошу вас, позвольте!

Лаюэ Хун, стоя на коленях, продолжал биться головой об пол без остановки. Чэн Фэнтай, чьё изумление словами Лаюэ Хуна сменилось жалостью к нему, опустил газету и поймал в зеркале отражение Шан Сижуя. От слов Лаюэ Хуна он оцепенел и, только когда мастер игры на барабанах окликнул его, медленно проговорил:

– По правде говоря, тут не может быть однозначного мнения, у каждого свои доводы, и истина так и останется скрыта от нас. Мы члены одной труппы, так к чему нам портить отношения друг с другом?

Эти его слова мигом изменили положение дел. Шицзю, хихикнув, неторопливо начала напевать какую-то песенку. Юань Лань со злости стукнула чайной чашкой по столу:

– Чья это ответственность! Чем дальше, тем расхлябаннее все себя ведут! Где чай?

Шан Сижуй обернулся к Эръюэ Хун и сказал:

– Иди и подай своей старшей сестре Юань Лань чай, да сделай это со всем уважением к ней, поклонись до земли, скажи, что ты ещё молода и в жизни ничего не смыслишь, попроси сестру Юань Лань быть к тебе снисходительнее.

Эръюэ Хун сделала всё в точности, как ей велел Шан Сижуй. Протеже Шицзю избежала побоев, и та почувствовала себя уважаемым в труппе человеком. Юань Лань, которой Эръюэ Хун отвесила земной поклон, тоже восстановила своё достоинство и больше ей не докучала. Подобное решение проблемы и впрямь выглядело весьма уместным. Чэн Фэнтай отметил, что Шан Сижуй вовсе не похож на того беспомощного хозяина труппы, каким его выставили в газете, однако, отчего Шан Сижую было лень как следует заведовать делами, он так и не понял.

Лаюэ Хун продолжал стоять на коленях, и Шан Сижуй, очень серьёзно на него взглянув, сказал:

– Как бы хорошо к тебе ни относились другие, это не может считаться подлинной добротой. Только когда ты сам хорошо к себе относишься, это и есть истинная доброта. Понимаешь?

Лаюэ Хун остолбенел, а затем кивнул. Шан Сижуй знал, что он ничего не понял, он ещё слишком молод, ещё не испытал страданий, не вкусил горечи жизни, его ещё не ранили и не обманывали, так как он мог понять?

Шан Сижуй сказал:

– Хорошо. Поднимись. И проводи свою шицзе домой.

Шан Сижуй был невесел, каждый раз, когда ему приходилось вспоминать дела прошедших дней, связанные с Цзян Мэнпин, на душе у него становилось нерадостно. Когда он закончил кланяться зрителям после представления, Чэн Фэнтай уже ждал его в гримёрке. Сыграв в спектакле, Шан Сижуй несколько повеселел. Они болтали о всяких пустяках, пока остальные не разошлись, тогда Чэн Фэнтай, встав за спиной Шан Сижуя, с холодной усмешкой спросил его:

– А? Так когда другие относятся к тебе хорошо, это не подлинная доброта, так получается? – Он запомнил эти слова.

Шан Сижуй улыбнулся:

– Доброта второго господина ко мне, безусловно, настоящая.

Чэн Фэнтай улыбнулся в ответ:

– Оказывается, Шан-лаобань хорошо понимает отношения между людьми, почему же ты пренебрегаешь своими обязанностями хозяина труппы?

Шан Сижуй возразил:

– И вовсе я не пренебрегаю! В то время когда эта… – Шан Сижуй замялся, а Чэн Фэнтай произнёс «угу», показывая, что он понял, кто стоит за «этой». – Когда эта стояла во главе труппы – ха! – ей до всего было дело. Даже супружеские перебранки её заботили, и чем дальше, тем больше становилось ссор, тем глубже становилась неприязнь между всеми. Её опыт стал мне предостережением, лучше уж совсем ни во что не вмешиваться. Вспыхивает ссора – я наблюдаю и выслушиваю обе стороны.

Чэн Фэнтай заметил:

– Эдак ты перегибаешь палку в обратную сторону. – Шан Сижуй всегда отличался горячностью и крайностью в своих поступках. – Ты не боишься, что однажды они поссорятся так сильно, что труппа развалится?

Шан Сижуй слегка вскинул голову:

– Пока я здесь, этому не бывать!

– Ты так в этом уверен?

Конечно, Шан Сижуй был в этом уверен, он не стеснял членов труппы в средствах, и такие актрисы, как Юань Лань, Шицзю и прочие уважаемые шисюны[132] и шицзе, отдавали труппе тридцать процентов выручки, себе оставляя семьдесят, а делиться доходами от частных выступлений и вовсе не требовалось. В какой театральной труппе такое возможно? К тому же зрители слушали их, поскольку они принадлежали к «Шуйюнь»; без труппы «Шуйюнь» Шан Сижуй по-прежнему останется Шан Сижуем, а вот они и гроша ломаного не стоят. Однако Шан Сижую было неохота растолковывать эти подробности Чэн Фэнтаю, в уголках его глаз затаилась улыбка, и он сказал: