Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 42)

– Он уже такой старый! Ранее он даже часы у меня стащил. И проиграл их!

Чэн Фэнтай похлопал его по спине:

– Шан-лаобань, не будем на него обижаться, не так уж и много там было денег.

Нахмурившись, Шан Сижуй сказал:

– Тут дело не в деньгах. Я больше всего ненавижу, когда старики поступают непорядочно, тем самым не имея уважения и к себе! Когда я только приехал в Пекин, то оставил его служить в труппе «Шуйюнь», а он и там постоянно устраивал беспорядки! Крал вещи, причём крал так глупо: срезал жемчуг с моего театрального костюма и заложил в ломбард, думал, я не замечу? Потом, когда я кормил его задарма, он начал подстрекать детей курить опиум и играть на деньги! Старый хрыч! Живьём в могилу меня загонял! – Он сжал кулаки и вскинул их: – Будь это чужой мне человек, я мигом отволок бы его в тюрьму!

Чэн Фэнтай слушал Шан Сижуя, искоса поглядывая на него и улыбаясь. Тот посмотрел на него и спросил:

– Чего ты так смотришь?

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– Я думаю, что Шан-лаобань на самом деле хороший человек, не такой уж ты и бессердечный.

Шан Сижуй повёл подбородком, не считая нужным огрызнуться.

Оба вернулись к машине, время уже близилось к пяти. Лао Гэ прождал их несколько часов, но по-прежнему был полон сил и готов к работе, не выказывая ни капли нетерпения или расхлябанности, – истинный водитель на своём месте!

Чэн Фэнтай спросил:

– Едем в театр «Цинфэн»?

Шан Сижуй кивнул, сегодня он давал вечернее представление.

Глава 22

Лао Гэ припарковался на привычном месте, и Чэн Фэнтай с Шан Сижуем прошли в гримёрку через тёмный узкий проулок. Шан Сижуй с улыбкой сказал:

– Я никогда не хожу за кулисы таким путём, ты знаешь это место лучше меня.

Только они подошли к двери, как услышали доносящиеся из гримёрки крики взрослых, детский плач да женские визги – небось, те опять затеяли ссору из-за куриного пуха и чесночной шелухи. Шан Сижуй уже привык к подобным беспорядкам и, не выказав ни малейшего признака беспокойства, со вздохом сказал:

– Второй господин, внутри снова подняли шум. Как вы на это смотрите?

Чэн Фэнтай любил поглазеть на шумиху, поэтому с улыбкой ответил:

– Я подожду, пока ты не отыграешь вечернее представление, а потом отвезу тебя домой.

Услышав это, Шан Сижуй рассмеялся:

– Вы, с вашим статусом, будете просто сидеть за кулисами, дожидаясь меня?

Чэн Фэнтай ответил:

– А я не буду сидеть попусту. Как представление начнётся, так я пойду в зал. Чтобы послушать твоё представление, я забронировал отдельную ложу в театре «Цинфэн». А перед началом Шан-лаобань ненадолго приютит меня в своей гримёрке, так пойдёт?

Улыбнувшись, Шан Сижуй кивнул и не спеша распахнул двери, тон его голоса вмиг переменился:

– Что такое? Чего вы опять расшумелись?

Чэн Фэнтай вошёл вслед за ним. Став руководитем труппы «Шуйюнь», Шан Сижуй установил одно правило: все должны собираться за сценой раньше его. И сейчас музыканты, портные и все остальные члены труппы «Шуйюнь» теснились в гримёрке, обмениваясь растерянными взглядами. Чэн Фэнтай время от времени захаживал за кулисы, когда выдавалась свободная минутка, чтобы поболтать с Шан Сижуем, и все актёры труппы «Шуйюнь» его хорошо знали, так что, завидев и на этот раз, не чувствовали себя стесненными его присутствием. В особенности это касалось нескольких базарных девок, которых присутствие чужака лишь распалило, одна из них вытолкнула вперёд плачущую в голос девочку и проговорила:

– А вы сами её и спросите!

Шан Сижуй склонил голову и весьма миролюбиво спросил у девчушки:

– Эръюэ, говори, что случилось!

Это была исполнительница амплуа сяодань Эръюэ, носившая сценический псевдоним Эръюэ Хун. Шан Сижуй сам купил её после приезда в Бэйпин. Оттого, что куплена она была, когда на дворе стоял февраль, с лёгкой руки Шан Сижуй получила имя как у проститутки[127]. Прочие её шиди и шимэй[128], купленные в тот же год, получили имена Саньюэ Хун, Уюэ Хун, Лююэ Хун, Циюэ Хун, Лаюэ Хун…[129] Если что-то хорошо пошло, нужно следовать этому до конца, да и Шан Сижуй никогда не беспокоился о подобных пустяках слишком много.

Чэн Фэнтай сидел закинув ногу на ногу, а рядом на диване лежала газета – разумеется, никто за кулисами газет не читал, однако в этом еженедельнике печатались небылицы из жизни Шан Сижуя. Тот покупал каждый выпуск, а потом просил кого-нибудь прочитать ему вслух. Раскрыв газету, Чэн Фэнтай увидел, что на сей раз в ней напечатали биографию господина Шана как главы «грушевого сада». Читая газету вслух, Чэн Фэнтай в то же время наблюдал за тем, как главный герой написанного разбирался с внутренними неурядицами.

Хотя Эръюэ и заливалась слезами, на самом деле ничего страшного она не натворила: дело было в старом правиле их труппы, согласно которому актрисы амплуа дань не могли касаться кисти, обмакнутой в киноварь. Коснувшись, тем самым они проявляли непочтительность к основоположнику искусства и заслуживали побоев. Сегодня Эръюэ впервые вышла на сцену и тут же сорвала овации всего зала, а потому, спустившись со сцены, она всё ещё пребывала в большом волнении. Один из её шиди сидел перед зеркалом, гримируясь в хуаляня[130], и подозвал её к себе, прося помочь, двое подростков разговаривали и смеялись, и Эръюэ по неосмотрительности коснулась кисти, обмакнутой в киноварь. К несчастью, несколько коварных стерв это заметили и с криками «Я тебя убью!» подняли страшную шумиху. Другие, ещё более коварные стервы, пытаясь затеять ссору, бросились на защиту Эръюэ Хун, не давая её бить, обе стороны разразились гневными выкриками.

Услышав, что произошло, Чэн Фэнтай понял, что помимо борьбы разных клик внутри труппы здесь замешано ещё кое-что: дебют Эръюэ Хун, новой восходящей звезды, вызвал зависть других актрис и членов труппы. Листая газету, он бросил взгляд на Эръюэ Хун: несчастная, вызывающая жалость девчушка на вид лет двенадцати-тринадцати, она ещё не успела снять грим, и слёзы, что текли по её лицу, оставляли белые полоски на красных щеках. Совсем ещё юная – выживать в насквозь пропитанной пороком труппе ей явно непросто.

Зачинщица перебранки, актриса по имени Юань Лань, пронзительно завизжала:

– Хозяин! Правило, что актрисам не позволено касаться кисти, обмакнутой в киноварь, установлено основателями нашей профессии, когда это следование правилам стало чем-то неподобающим? Да ещё и противятся тем, кто пытаются пресечь это безобразие! Разве это не намеренная попытка обрушить устои нашей труппы?! – Говоря это, она толкнула вперёд Эръюэ Хун, и та не удержалась на ногах. В этот миг мальчишка, ещё младше, подбежал к ним, убрал руки женщины и, подняв Эръюэ Хун, отвёл её в сторону, а его жгучий пронизывающий взгляд метался по комнате.

Шан Сижуй спросил:

– Лаюэ, а с тобой что такое?

Лаюэ Хун опустился перед Шан Сижуем на колени и ответил:

– Шицзе не касалась кисти с киноварью, она рисовала моею рукой!

Юань Лань громко закричала:

– Чушь! Я своими глазами видела, как она коснулась кисти!

Лаюэ Хун резко вскинул голову:

– А вот и нет! Рисовала моею рукой!

Юань Лань указала на других членов труппы:

– Думаешь снять с неё ответственность? Так не выйдет! Как будто я одна это видела! Они все тоже всё видели!

Шицзю[131], предводительница другой группы, защищавшей Эръюэ Хун, наблюдала за Юань Лань с холодной усмешкой:

– Но я тоже видела, что Эръюэ рисовала рукой Лаюэ! И не только я одна! Вот вы скажите, так это или нет? – Разумеется, стоявшие позади неё члены труппы в один голос подтвердили сказанное.

Так Юань Лань и Шицзю слово за слово распалялись всё сильнее, само собой, ссора их ничем путным не закончилась. Юань Лань рассвирепела и, схватив Эръюэ, надавала ей пощёчин. Расплакавшись, Эръюэ побежала прятаться за спину Лаюэ, а тот, увидев, что с его шицзе обошлись несправедливо – как он мог это допустить? – кинулся к Юань Лань и принялся её лягать. Поднятый ими бурный водоворот страстей, однако, прошёл мимо актёров амплуа лаошэнов и ушэнов: те растирали грецкие орехи, нюхали табак, забавлялись со сверчками, чей стрекот примешивался к брани, придавая противникам ещё больше сил.

Юань Лань вскрикнула:

– Где это видано! Сукин сын, которого мы вырастили, ещё смеет замахиваться на меня! Что же это, бунт?!

Хлопнув в ладоши, Шицзю со смехом заметила:

– Некоторые и в самом деле заслуживают того, чтобы их поколотили!

Однако это оскорбление, которое младший нанёс старшей, и в самом деле было крайне постыдным. Наставник барабанщиков отрывисто прикрикнул на него:

– Лаюэ! На колени!

Вскинув голову, Лаюэ встал перед Шан Сижуем на колени, и Эръюэ Хун, лишившись его покровительства, бросилась за ним. Схватив Шан Сижуя за полы одежды, она зарыдала:

– Хозяин! Спасите меня! Не давайте им бить меня!

Шан Сижуй посмотрел на Эръюэ Хун, затем на Лаюэ Хуна, но взгляд его оставался застывшим.

Юань Лань яростно сказала Эръюэ Хун:

– Не донимай хозяина! Это тебе не поможет! Он ещё под моей юбкой прятался! Ты теперь актриса и должна слушаться шицзе!

Услышав это, Чэн Фэнтай высунул голову из-за газеты и с улыбочкой взглянул на Шан Сижуя. Шан Сижуй же никак не отреагировал на эти губительные для его высокого авторитета хозяина труппы слова.

Шицзю вмешалась в разговор, легкомысленно добавив:

– Шицзе у него предостаточно! Под чьей только юбкой он не путался! И кто из шицзе не обожает его? Этим ты решила покичиться? К тому же шицзе бывают разные, та, что сбежала с мужиком, тоже ведь его шицзе!