Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 25)
Когда банкет закончился, Чэн Фэнтай вернулся в спальню совершенно не в духе, упал на кан и, зарывшись с головой в ватное одеяло, долгое время ничего не говорил. Вторая госпожа уже слышала, что случилось в саду, но не рассердилась, что происшествие затронуло её двоюродного брата, а лишь со вздохом сказала:
– Этот Шан Сижуй…
Чэн Фэнтай с глубокой ненавистью подхватил:
– Его нужно как следует проучить!
Вторая госпожа хорошо знала его нрав, он наверняка не сможет снести оскорбления, которое невольно нанёс ему сегодня Шан Сижуй, и через день-другой отправится искать его, чтобы расквитаться. Вторая госпожа боялась, что Чэн Фэнтай поднимет шум, который разлетится по городу ветром и дождём, и потому взволнованно проговорила:
– Ты не трогай его, слишком много тех, кто готов встать на его защиту! Он человек известный, трудно сказать, чем всё может закончиться.
Чэн Фэнтай холодно усмехнулся:
– Угу, трогать не буду. Пойду поучу его уму-разуму.
Назавтра как раз было воскресенье, и Чэн Фэнтай решил навестить супругов Чан, чтобы успокоить их. Государство выделило Чан Чжисиню новую квартиру с ванной комнатой в многоквартирном доме, и молодой паре жилось в ней весьма уютно.
Чэн Фэнтай дважды нажал на дверной звонок, и дверь ему открыла горничная:
– Кого ищет господин?
Заспанный Чан Чжисинь, повязывая пояс халата, выглянул из-за спины горничной, чтобы посмотреть, кто там пришёл:
– Господин Чэн?
Чэн Фэнтай с улыбкой проговорил:
– Я же сказал, что я муж твоей младшей сестры, не зови меня господином.
Чан Чжисинь улыбнулся, впустил Чэн Фэнтая внутрь, и сам, переодевшись, оперся о подоконник рядом с Чэн Фэнтаем, чтобы поговорить с ним.
Чэн Фэнтай спросил:
– Как двоюродная невестка? С ней всё хорошо?
Чан Чжисинь посерьёзнел:
– Не то чтобы хорошо. Вчера от всей этой шумихи у неё заболело сердце, она не спала всю ночь, думая уехать из Бэйпина. Только под утро она насилу успокоилась и сейчас отдыхает.
Чэн Фэнтай сказал:
– Я правда прошу извинить меня за вчерашнее. Это моя вина, я недостаточно предусмотрителен.
Чан Чжисинь улыбнулся:
– Здесь нет твоей вины. Ты ведь всё это время был в Шанхае, как ты мог знать о том, что происходило тогда в Пинъяне.
Чэн Фэнтай сказал:
– Нет, я знал, что случилось. Просто не ожидал, что Шан Сижуй до сих пор таит на вас обиду да ещё устроит такую жестокую сцену, – это всё моя крайняя невнимательность. Но, старший шурин, на этот раз вы не должны молча стерпеть оскорбления, как было тогда, и оставить это просто так, ведь, работая в судебной палате, это нельзя позволить. Шан Сижуй просто дерзкий безумец, что страшного он может сделать вам, кроме как выплеснуть на вас ушат грязи?
Его прямота и честность взяла Чан Чжисиня за самое сердце, породив у того чувство, что они и впрямь братья. Он сел рядом с Чэн Фэнтаем и завёл разговор по душам:
– Я не боюсь Шан Сижуя. Но вот Мэнпин, твоя двоюродная невестка, боится его до смерти!
Чэн Фэнтаю показалось, что он и правда делает из мухи слона:
– Чего бояться какого-то актёришки?
Как раз в этот момент горничная принесла им две чашки с чаем, Чан Чжисинь хотел было что-то сказать, но промолчал, вместо этого он дал горничной наказ:
– Пойди купи какие-нибудь закуски, только не обжаренные в масле, от них у госпожи болит живот. Посмотри, есть ли баоцзы с овощами и соевое молоко.
Кивнув, горничная ушла, а Чан Чжисинь прикрыл двери спальни и подал Чэн Фэнтаю сигарету, сам он тоже закурил и начал рассказывать:
– Есть вещи, узнав которые, люди могут извратить, а потому я рассказал об этом только Фань Ляню, а сейчас сообщу и тебе.
Чэн Фэнтай насторожённо кивнул.
Чан Чжисинь заговорил тихим голосом:
– В тот год в Пинъяне Шан Сижуй с кучкой базарных баб из труппы «Шуйюнь» загнали Мэнпин в безвыходное положение, ни один театр или труппа не смели принять её, к тому же Мэнпин осталась должна огромную неустойку, и всё, что она накопила, ей пришлось отдать. Мэнпин пришлось давать уличные выступления, будто она попрошайка, что просит милостыни. Обо всём этом ты наверняка слышал.
Но эти подробности Чэн Фэнтаю были неизвестны.
– Но знаешь ли ты, что ещё сделал Шан Сижуй? Он подговорил уличных хулиганов, и те стали приставать к Мэнпин. Если бы я опоздал в тот день, страшно подумать, что могло быть… – При одном воспоминании об этом Чан Чжисинь содрогнулся от ужаса и сделал глубокую затяжку. – После этого я вместе с Мэйпин выступал на улицах, чтобы защитить её, – играл на цине. Но Шан Сижуй не успокаивался, он сговорился с местным сбродом, и на тех, кто слушал наше представление, нападали. Мэнпин была так напугана, что умоляла меня увезти её из Пинъяна. Сейчас Шан Сижуй твердит, что мы сбежали как парочка прелюбодеев, но разве это не он заставил нас бежать?
Чэн Фэнтай усмехнулся:
– В том, что он с тобой не поладил, нет ничего удивительного. Пусть старший шурин не обижается на меня за опрометчивые слова, но он с полным правом мог бы тебя зарезать, ведь ты отнял у него любимую женщину, и его ненависть вполне объяснима. Но то, что он так подло поступил с двоюродной невесткой, и в самом деле жестоко, да и низко.
Покачав головой, Чан Чжисинь улыбнулся, стряхнул пепел с сигареты и сказал:
– Это ненависть не из-за того, что я отнял у него любимую женщину. У него с Мэнпин ничего не было, между ними не такие отношения, как о том сплетничают.
Чэн Фэнтай в изумлении посмотрел на него.
Чан Чжисинь продолжил:
– Я говорю правду. Ещё совсем ребёнком Шан Сижуя продали в труппу «Шуйюнь», и это Мэнпин в одиночку воспитала его, поставила на ноги. Он любил Мэнпин, как ребёнок всей душой любит взрослого, вцепившись в него, любил до ожесточения, извращённой любовью, не дозволяя старшей сестре ставить кого-то выше его. Когда он впервые увидел Мэнпин со мной, то посмотрел на меня так, будто хотел съесть с потрохами! Он кинулся ко мне и принялся бранить на всю улицу. Ты скажи, где ещё на этом свете встретишь такого младшего брата, разве он не помешанный?!
Нахмурив брови, Чэн Фэнтай улыбнулся:
– Хоть вы так и говорите, я всё равно не слишком-то вам верю. Быть может, он поздно созрел и ничего не знал тогда о чувствах между мужчиной и женщиной, вот и сам не знал, что испытывал?
Чан Чжисинь с силой сдавил сигарету, потушив её пальцами, и решительно покачал головой:
– Вовсе нет. Ему уже исполнилось пятнадцать лет, а он частенько спал с Мэнпин под одним одеялом, положив голову на её грудь как на подушку. Где это видано, чтобы старшая сестра и брат повсюду ходили, держась за руки? Один кусок от баоцзы кусала она, а другой – он. Мы с Мэнпин до сих пор не достигли такой близости! Имей он хоть малейшее влечение к женщинам, он не был бы таким наивным, он не мог быть таким наивным, когда дело доходило до прикосновений и тесных объятий. Когда у мужчины зарождаются чувства, этого не утаить, как Мэнпин могла бы остаться в неведении? На мой взгляд, его безжалостное, непочтительное поведение помешанного говорит о том, что он считал Мэнпин своей матерью.
Чэн Фэнтай улыбнулся:
– Похоже на него.
Чан Чжисинь продолжал:
– А знаешь, что ещё смешнее? Когда наши столкновения стали темой для пересудов, кто-то принялся выпытывать у Шан Сижуя: «Ты не даёшь своей шицзе быть с другим, наверняка ты сам желаешь стать ей мужем?» А Шан Сижуй ответил: «С чего бы мне обязательно становиться её мужем и почему она обязательно должна иметь мужа? Что такого может делать муж, чего не могу я? Стоит ей только сказать, чего она желает, и я это сделаю». Тот человек сказал: «Ты не позволяешь ей выйти замуж за другого и сам в жёны не берёшь. Куда это годится, чтобы мужчина и женщина коротали жизнь в одиночестве?» А он в ответ: «Ещё как годится! И она не выйдет замуж, и я не женюсь! Так мы и будем вместе весело жить-поживать, а другие нам и не нужны». Муж сестры, ты только послушай, это не просто позднее созревание, это прямо-таки какое-то сумасшествие.
Услышав это, Чэн Фэнтай только покачал головой, но, тщательно всё обдумав, он почувствовал, что, кажется, может понять Шан Сижуя. Как правило, всякий самородок, который превосходит прочих в какой-то области своей понятливостью и одарённостью, в чём-то другом непременно окажется ущемлён: или окажется необщительным, или с трудом вливается в общество, быть может, он будет по натуре чудаком, даже физические недостатки у него могут быть. То, что Шан Сижуй – гений в китайской опере, неоспоримо, вспомнить только рецензию из одной газеты: «Тысячелетний дух «грушевого сада», души всех выдающихся талантов своего времени сошлись в одном человеке». Но если кто-то и повидал жизнь, изворотлив и понимает всё с полуслова, то разве это честно, что один человек собрал в себе всё самое лучшее? Однако Небеса справедливы, и, дабы соблюсти равновесие среди всего сущего, они сотворили Шан Сижуя редкостным тупицей.
Чан Чжисинь снова закурил сигарету и сказал:
– Когда Шан Сижуй произнёс эти слова, все поняли, что семь чувств и шесть человеческих страстей ему неведомы, долгое время ему пытались втолковать, взывая и к чувствам, и к разуму, а он лишь молча слушал, не возражая, и казалось, что он и впрямь услышал и даже кое-что понял. Но кто же знал, что всё сказанное он поймёт превратно. Он прибежал к нам и с великодушным видом изрёк: «Раз уж мужчина и женщина обязаны пожениться, чтобы прожить счастливую жизнь, я, так уж и быть, разрешаю вам остаться вдвоём! Но, шицзе, ты должна поручиться, что самым главным человеком в твоём сердце останусь я, Чан Чжисинь не сможет обогнать меня! Никому не дозволено обогнать меня! Он тот, с кем ты будешь спать и от кого родишь детей!»