Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 24)

– Шан-лаобань! Нет! Не будем мы сегодня петь!

Шан Сижуй с силой стряхнул её руку, распахнул занавес и вышел на сцену, неторопливо пройдя в центр и замерев на месте, он пристально уставился на Цзян Мэнпин. Его глаза, ясные и одухотворённые, для мужчины были редкостью (нечасто встретишь у юноши такие большие, влажные глаза), и сейчас их неподвижный взгляд, полный обиды и ненависти, был обращён лишь на одного человека, и Чэн Фэнтаю, который перехватил этот взгляд, показалось, будто он пронзает человека в самое сердце, так невыносимо больно и страшно становилось под его взором, от него страх пробирал до костей, словно Шан Сижуй был золотым идолом со сверкающими гневом глазами, стоящим в храме.

Шан Сижуй молчал, не начиная петь, звуки хуциня и барабана стихли, и все гости поняли: что-то не так.

В этой тишине Шан Сижуй вдруг набрал воздуха в грудь и суровым голосом запел: «И не мечтай молить гуляку этого о подаянии! Возьмёт в семью свою он, а потом и года не пройдёт, как бросит. А если не посмеет выгнать он тебя, то изобьёт ногами так, что в голос будешь ты рыдать!

Тогда уж лодка будет посреди реки, в ней дыр заделать ты не сможешь и в тоске начнёшь роптать, прося о жалости других. Но думать надо было наперёд, чтоб слёзы сожаления не лить. И я тебя прошу: не делай этого! Однако буду ждать тебя, чтоб в будущем, когда настанет день раскаяния, спасти тебя, но будь и ты готова!»

Чэн Фэнтай подумал: «Что-то здесь не так, это что за пьеса? Она совсем не подходит для радостного торжества». Он услышал шум. Цзян Мэнпин, охваченная дрожью, вскочила и уронила свой стул, она как будто увидела что-то ужасное и попятилась от увиденного.

Спустя четыре года она узнала Шан Сижуя с первого взгляда, грим его был нанесён именно так, как она его учила, так как она могла его не узнать? Он всё ещё помнит прошлое, всё ещё ненавидит её, и эта ненависть уже въелась в его кости – она так сильна, что он позабыл о своём актёрском долге. Тогда, в Пинъяне, Шан Сижуй заставил её молить о смерти, растоптал её репутацию, и каждый в городе, завидя их с Чан Чжисинем, плевал в них как в прелюбодеев. Она не могла и подумать, что он способен на такое, она ведь недоедала, чтобы отдать еду и питьё Шан Сижую, вырастила его как родного брата, ото всего его оберегала и баловала, а оказалось, что она вырастила волка, который не найдёт себе покоя, пока не разорвёт её на куски!

Воспоминания о постыдных событиях, развернувшихся на улицах Пинъяна, в мгновение ока всплыли в её памяти. Цзян Мэнпин продолжала пятиться, желая сбежать отсюда, чем испугала гостей. Чан Чжисинь поспешил подойти к ней и обнять, мягким голосом успокаивая её.

Шан Сижуй, стоя на сцене, указал на них: «Войти ты можешь в дом его женой, а убежишь презренной лишь любовницей! Теперь уж не вернуться в отчий дом тебе!»

Эту строчку Чэн Фэнтай уже понял.

Командующий Цао вздохнул:

– Ох! «Всадник у ограды»![76] Это истинный лаошэн!

Цзян Мэнпин, зажав уши руками, трясла головой, крупные слёзы катились из её глаз, она всхлипывала:

– Чжисинь, я не хочу здесь оставаться, уходим! Скорее уходим домой!

Чан Чжисинь, у которого сердце разрывалось от боли за жену, проговорил:

– Хорошо-хорошо, мы сейчас же уходим. Фань Лянь! Дай нам машину!

Собираясь покинуть двор, они подняли большой шум, и командующий Цао, которому это давно уже надоело, вдруг поднялся и, вытащив из-за пояса пистолет, выстрелил в небо, после чего направил дуло на них троих. Чэн Фэнтай, бледный от ужаса, вскочил и собрался отобрать у командующего Цао пистолет:

– Зять! Не надо!

Командующий Цао оттолкнул его и, переведя дуло на Цзян Мэнпин, сказал:

– Сегодня у моего племянника праздник, так чего ж ты, сопливая баба, всё голосишь? Мать твою, беду хочешь накликать, что ли? А ну-ка, все сели! Никому не дозволяю уходить! – с этими словами он махнул пистолетом, и солдаты с ружьями тут же встали в воротах, преградив выход.

В северо-западных землях командующий Цао господствовал единолично, будучи местным царьком. Прибыв в Бэйпин в сопровождении солдат, он по-прежнему мнил себя императором, и никому не позволялось оскорблять его.

Чан Чжисинь и командующий Цао, ничего не говоря, стояли друг напротив друга, и в их взглядах горел гневный огонь. Фань Лянь тихим голосом уговаривал Чан Чжисиня:

– Третий господин! Третий господин Чан! Здесь тебе не Пинъян, а ты не прежний третий господин из семьи Чан! Если командующий Цао захочет кого-то убить, для него это всё равно что постельного клопа пальцами раздавить. Мужчина не позволит себе осрамиться на глазах у всех, терпи! – С этими словами он с силой надавил на плечо Чан Чжисиня, заставляя того сесть на место.

Чан Чжисинь закусил губу и, крепко обняв жену, сел. Он прятал Цзян Мэйпин на своей груди от позора, который обрушивал на неё внешний мир, а сам, выпрямившись, гневно глядел на Шан Сижуя.

Шан Сижуй тоже пристально смотрел на него в ответ, и взор его пылал решимостью. Из всех арий он выбрал для Чан Чжисиня особенную, мелодия сменилась, и он мощно и убедительно запел: «Шкура эта снята с твоего бренного тела, а колотушки эти из рёбер твоих сотворены; дырочки от гвоздей – то кровоточащие раны на твоём сердце, а палки эти – торчащие клыки во рту твоём! С двух сторон тебе достанется, наглец, и за злодейства все вовсе ты не расплатишься! Начнём сначала мы, промой же уши, чтоб наставление получить, и внимай!»

Перед командующим Цао, кажется, снова предстал стоящий на городской стене Шан Сижуй в тот год в Пинъяне, излучающий безумную силу. В городе солдаты тряслись от страха, а он стоял под ливнем пуль, полностью отдавшись представлению. Поистине, эта Юй Цзи была ещё величественнее короля Восточного Чу[77].

– Хорошо! – прокричал командующий Цао.

Командующий Цао крикнул: «Хорошо!» – и его адъютант с многочисленными солдатами тоже закричали «Хорошо!» вслед за ним, прочие гости не осмелились не крикнуть «Хорошо!», хотя что тут хорошего, они не понимали. Это представление вселило в них необъяснимый ужас. Однако их хвалебные возгласы для Чан Чжисиня и Цзян Мэнпин прозвучали как пощёчина. Цзян Мэнпин задыхалась от слёз, а Чан Чжисинь обнимал её за плечи, и от этой картины щемило сердце.

Чэн Фэнтай, крайне огорчённый, смотрел на Шан Сижуя, не зная, плакать ему или же горько смеяться, и думал: «Чёрт его знает, как всё это называется…»

Чэн Мэйсинь покосилась на брата, холодно усмехнувшись про себя: «А что я говорила прежде? Шан Сижуй, он ведь помешанный».

Глава 13

Торжество по случаю месяца со дня рождения третьего молодого господина Чэна вконец было испорчено Шан Сижуем, и у всех присутствующих остался неприятный осадок. Фань Лянь и Чан Чжисинь с женой ушли, не отобедав, а гости трепетали, не смея и шелохнуться лишний раз: командующий Цао так их напугал, что они готовы были расплакаться.

Чэн Фэнтай нахмурился и, охваченный гневом, протиснулся через толпу. Кто-то из слуг окликнул его:

– Второй господин, командующий Цао ждёт вас!

Чэн Фэнтай пообещал сейчас же прийти, но слуга не успокаивался и последовал за ним, не отходя ни на шаг. Когда хозяин и слуга вышли на задний двор, безумие уже оставило Шан Сижуя, силы его иссякли, а душа, казалось, покинула тело. Он снял головные украшения и костюм и сидел в оцепенении перед зеркалом, пока Сяо Лай стирала с его лица грим. Остальных актёров и музыкантов поспешно отослали домой, а два солдата командующего Цао сторожили Шан Сижуя, понятия не имея, что же с ним делать.

Чэн Фэнтай, встав в дверях, холодно его окликнул:

– Шан-лаобань!

Шан Сижуй или не услышал его, или сделал вид, что не слышит, и никак не отреагировал. Сяо Лай бросила на Чэн Фэнтая взгляд и накинула на Шан Сижуя, сидящего с остекленевшим взором, плащ. Чэн Фэнтай, вспомнив его обычный вид, снова взглянул на него теперешнего и почувствовал, что его охватил испуг.

Слуга, который следовал за ним по пятам, принялся торопить его:

– Второй господин, давайте скорее вернёмся, командующий Цао уже заждался вас!

Чэн Фэнтай бросил на Шан Сижуя мрачный взгляд, и гнев, который и привёл его сюда, отступил.

Командующий Цао казался особенно радостным сегодня. Завидев Чэн Фэнтая, он схватил его за шею и заставил пить и есть вместе с ним до отвала. Будучи навеселе, он стукнул рукой по столу и потребовал немедленно показать ему новорождённого барчука. Чэн Фэнтай приказал кормилице принести ребёнка, и командующий Цао, увидев крошечного младенца в пелёнках, одним движением выхватил пистолет.

Гости вскочили со своих мест, бросив еду, а одна служанка разбила тарелку с овощами. Чэн Фэнтай, который переживал о супругах Чан, выпил намного больше, чем две чарки, однако на душе у него по-прежнему было невесело, он сидел не шевелясь с чаркой в руке и не отреагировал на пистолет. В пьяном запале он сказал:

– Пристрели-ка его! Если пристрелишь, будешь мне должен! Возместишь дочерью.

Командующий Цао заплетающимся языком проговорил:

– Такой хорошенький, такой толстенький и белолицый малышок, зачем же его убивать! – Он помахал пистолетом: – Это сделано в Германии, хорошая штука! Семь лет уже со стариком, да! Дарю моему племяннику на первую встречу! Пусть и он станет командующим, когда вырастет! – сказав это, он ущипнул малыша за щёчку, и тот заплакал.