Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 27)

Так они и ехали холодной ночью больше часа, и, когда наконец добрались до подножия Сяншаня, Чэн Фэнтай приказал Лао Гэ медленно ехать за ними и освещать им дорогу светом фар, а сам он, медленно прогуливаясь с Шан Сижуем, собирался завести разговор. В непроглядной ночной тьме, в парке, где со всех сторон росла сорная трава, два белоснежных луча автомобильных фар выхватывали из мрака их фигуры, а перед ними тянулась бесконечная дорога, и зрелище это казалось причудливым и странным. Шан Сижуй больше не боялся, когда дело дошло до решающего момента, ему, напротив, стало очень любопытно, и он, затаив дыхание, ждал, когда Чэн Фэнтай заговорит.

Чэн Фэнтай произнёс:

– То, что я скажу дальше, можно назвать дружескими наставлением тому, кого я знаю не так уж хорошо. Но надеюсь, что Шан-лаобань соблаговолит меня выслушать.

Шан Сижую, уже привыкшему к шутливому виду Чэн Фэнтая, его теперешний серьёзный облик показался ужасно забавным, и, едва сдерживая смех, он сказал:

– Прошу второго господина говорить.

Это была строчка из оперы. И Чэн Фэнтай начал.

Все его пространные рассуждения в конечном итоге можно свести к нескольким пунктам: во-первых, дела прошлого там и должны оставаться, вечно помнить стародавнее – только ранить и других, и себя, и уж тем более такое поведение недостойно благородного мужа. Взгляд мужчины должен быть обращён вперёд, а если постоянно лелеять нежные чувства, какой от этого прок? Во-вторых, он надеется, что Шан-лаобань, тоскуя по Цзян Мэнпин, вспомнит её доброе к нему отношение. В прошлом барышня Мэнпин горячо заботилась о нём, своём шиди, теперь же она замужняя женщина и живёт счастливо, достаточно полностью разорвать все отношения и разойтись по своим дорогам. То, что он воспользовался удобным случаем, чтобы растоптать пару на глазах у всех, – поступок безнравственный и недостойный, так себя ведут только ничтожные людишки. В-третьих, он советует ему разобраться в своём положении. Не говоря уж о том, что Мэнпин ему не сестра по крови, а шицзе, будь она хоть родной старшей сестрой, многие братья и сёстры, вырастая, влюбляются и расходятся по разным дорогам. Для него Мэнпин – родная душа, а для Чана третьего – любовь всей жизни, как их можно сравнивать? Он, будучи младшим братом, не имеет права вмешиваться в брачные дела своей сестры, да к тому же судачить о ней и о её супруге, он перешёл всяческие границы.

Шан Сижуй слушал его молча, улыбка постепенно исчезала с его лица, он шёл с опущенной головой, и чёлка свешивалась ему на глаза, закрывая их. Чэн Фэнтаю показалось, что ещё немного, и он не выдержит, но даже если Шан Сижую было невыносимо слышать подобные слова, выслушать их он обязан, это дело давно прошедших дней слишком уж влияет на настоящее, а потому необходимо нанести Шан Сижую сокрушительный удар, отрезвить его, пусть даже и руганью. Но тот никак не откликался на его слова, и не похоже, будто речь Чэн Фэнтая отрезвила его или же потрясла. И Чэн Фэнтай вспылил, из его рта начали вылетать всё более неприятные слова, порой даже бранные – он и сам, произнося их, чувствовал, что заходит слишком далеко, но решил дождаться, когда Шан Сижуй, как и передавали слухи, покажет свое сумасшествие. Он подумал, что даже если его ругань не приведёт Шан Сижуя в чувство и лишь заставит того впасть в неистовство, то он просто отвезёт его обратно в город и выбросит там из машины, и на этом любые их отношения оборвутся навсегда. Хорошую взбучку можно было бы считать восстановлением справедливости и отмщением за друзей.

Чэн Фэнтай продолжал распинаться ещё добрых три четверти часа, пока во рту у него не пересохло, а слова не закончились. Ночью в парке Сяншань было холодно настолько, что всё покрылось льдом, не дожидаясь снега. Чэн Фэнтай засунул руки в карманы пальто и втянул голову в плечи, ему не понравилась реакция Шан Сижуя, и он выказал своё недовольство парой критических замечаний. Наконец его продуманная заранее речь подошла к концу, вдохновение исчерпало себя, обвинительные слова закончились, а Шан Сижуй по-прежнему брёл с низко опущенной головой, уткнувшись подбородком в шарф, словно погружённый в свои размышления.

Чэн Фэнтай сердито произнёс:

– Ты! Скажи что-нибудь!

Шан Сижуй поднял голову и уставшим, мягким голосом сказал:

– Нет, второй господин, всё не так.

– Что?

– Изначально эта женщина ладила с моим старшим братом, но на полдороге бросила его и ушла к Чан Цзысину[82]. Тогда у Чан Цзысина уже была жена, да не такая, с которой свела его семья, а та, что он выбрал себе сам. Если он смог бросить жену ради этой женщины, что помешает ему бросить эту женщину ради других? Молодые господа из богатых семей самые жестокие, все они дурные люди.

Подумав, Чэн Фэнтай понял, что «эта женщина» – это Цзян Мэнпин, а Чан Цзысин – это Чан Чжисинь. Этот маленький актёр – вылитый ребёнок, когда он ненавидит кого-то, то даже не называет его по имени, а даёт ему кличку. Однако последние его слова Чэн Фэнтаю очень не понравились: что значит – молодые господа из богатых семей самые жестокие, кого это он поносит?

– Они сошлись друг с другом втайне от меня, и я был ужасно разгневан, но не сказал ей ни одного жестокого слова, а пытался ласково и осторожно поговорить с ней… Но она, как только ей надоело меня слушать, заявила, что я никто и не мне указывать ей, что делать, а ещё сказала, что я сам навлёк на себя эти страдания.

Чэн Фэнтай остановился и взглянул на него, это и впрямь не похоже на слова, которые могла произнести Цзян Мэнпин. А Шан Сижуй продолжал идти вперёд.

– Как я могу быть никем? Ради неё я готов был умереть! Почему я должен был бороться с Чан Цзысином? А ведь та женщина обещала мне. Она говорила, что я навсегда останусь для неё самым важным человеком и никто не займёт моё место в её сердце, что мы родственники по крови и никогда не расстанемся. Но вскоре после этих слов она сошлась с Чан Цзысином и сказала, что все слова были лишь обманом! Целых десять лет мы жили, поддерживая друг друга, как это может сравниться с тремя месяцами, что она провела с Чан Цзысином?! Зачем брать на себя то, чего ты не в силах выполнить? Она обманула меня…

Чэн Фэнтай шёл вслед за Шан Сижуем, глядя ему в спину, и от слов «Ради неё я готов был умереть!» его бросило в дрожь. У Чэн Фэнтая были три сестры и трое детей, каждый из которых был для него самым близким и любимым, но даже своей любимице Чача-эр Чэн Фэнтай не посмел бы сказать, что готов умереть ради неё. Долгое время они молчали, и Чэн Фэнтаю показалось, что он наконец-то понял Шан Сижуя. Человеческие чувства и моральные устои были для Шан Сижуя пустым звуком, никакие уговоры на него не действовали, никогда он этого не понимал. Он понимал только свои чувства. Он вспорол себе грудь, чтобы достать оттуда своё пылающее, кровоточащее сердце и отдать его другой, и, когда она не удержала его в своих руках и оно разбилось вдребезги, он совершенно обезумел.

Чэн Фэнтай сказал:

– То, что она обещала тебе, это не плохо. Но это обещание с самого начала было неразумным, оно нарушало установленный порядок и шло против чувств. Как ты мог заставить её сдержать подобную клятву?

– Как это – неразумное? С какой стати наши с ней чувства должны уступать глупому щебетанию между мужчиной и женщиной? Мы с ней родные души! А родная душа – самое дорогое, что может быть на свете!

Чэн Фэнтай рассмеялся. Шан Сижуй, этот бесхитростный юноша, если и годился на роль младшего брата или сына, то уж точно не на роль родственной души, это совсем не его амплуа. Цзян Мэнпин с виду казалась девушкой меланхоличной и сентиментальной, натурой и романтичной, и обстоятельной одновременно, а Шан Сижуй только и знает, что всё время глупо хихикать да развлекаться, где ему понять её чувства?

Чэн Фэнтай произнёс:

– Хорошо, допустим, родственные души стоят выше любви. Но сейчас, видимо, если ты и считаешь её своей родной душой, то она тебя – нет, Чан Чжисинь стал для неё роднее. Это не её вина, а ты сам не стал бороться за неё!

Шан Сижуй упрямо стоял на своём:

– Это она не должна была обещать мне. Если уж обещала, то должна сдержать слово, а иначе куда это годится! Я не собирался это так оставлять!

Тут Чэн Фэнтай понял, что и возразить-то против такой логики ему нечего:

– Тогда… ты не должен быть науськивать хулиганов на Цзян Мэнпин. Вы всё же брат и сестра, а такой поступок…

Понизив голос, Шан Сижуй неловко произнёс:

– Я хотел лишь припугнуть ее, никто её не тронул бы и не побил, просил припугнуть, но чтобы ни один волосок не упал с её головы…

Это слова прозвучали в высшей степени по-ребячески, и Чэн Фэнтай не смог удержаться от смеха, но по-прежнему осуждающе проговорил:

– Разве это стоящий метод, чтобы припугнуть женщину? А срывать её представления – это тоже припугивание? Ты отрезал ей путь к заработку и к существованию.

Шан Сижуй обернулся к Чэн Фэнтаю и в изумлении широко распахнул глаза:

– Срывать её представления? Я этого не делал! – Он замолчал и, поразмыслив немного, всё понял. Наверняка кто-то из его страстных поклонников решил отомстить за него, вот и устроил Цзян Мэнпин «сладкую» жизнь.

– Срывали представления – ну и поделом ей! Она сама сказала, что труппа «Шуйюнь» ей больше не нужна, и отдала её мне. А что в итоге? Слонялась за кулисами вместе с тем мужчиной! – Шан Сижуй, охваченный негодованием, добавил: – А она ведь говорила, что больше я её не увижу. Ох! Когда она давала уличные представления, сколько раз, каждый день, проходя мимо, я видел её – и не сосчитать! И снова она бросила слова на ветер! Она постоянно меня обманывает!