Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 16)

— Ты прав, Сергей. — Голос парня в инвалидном кресле спокойный и, скорее, уставший, чем раздраженный. Скорее всего, это больше всего и злит Сережу. — Но, как я уже сказал, ты не понимаешь.

— Правда? И чего же?

— Закона.

— Какого?

— Статья 186 УК РФ, — говорю я, и все головы поворачиваются в мою сторону. — Изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг. Изготовление в целях сбыта или сбыт поддельных банковских билетов Центрального Банка Российской Федерации, металлической монеты, государственных ценных бумаг или других ценных бумаг в валюте Российской Федерации либо иностранной валюты или ценных бумаг в иностранной валюте наказываются лишением свободы на срок от пяти до восьми лет со штрафом в размере до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до пяти лет либо без такового. Те же деяния, совершенные в крупном размере, наказываются лишением свободы на срок от семи до двенадцати лет. Деяния, предусмотренные частями первой или второй настоящей статьи, совершенные организованной группой, наказываются лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет.

— Вы — судья? — ехидно спрашивает Сережа.

— Адвокат.

— Это — Шота Горгадзе… — торжественно произносит Оля, представляя меня парню в инвалидном кресле. Кресло старое, с велосипедными колесами, к каждому приварены рейлинги чуть меньшего диаметра.

— Здравствуйте! — говорит Гарик. — Мы и не думали, что вы придете.

— Здравствуйте. Почему?

— Ну… вы… такой.

— Звездный… — усмехается Сережа. — Как войны. Меладзе уже развели?

Я игнорирую.

— Скажите, Гарри… Простите, вас ведь зовут Гарри?

— Да.

— Насколько я понял, вы предлагаете печатать свои деньги взамен правительственных.

— Не взамен! — снова вскидывается Сережа. — Это будет параллельная эмиссия.

— Пусть так. Так или иначе вы намерены обеспечивать их временем, потраченным людьми на их обеспечение…

— Как вариант. Но лично мне эта идея не по душе.

— Чем же тогда вы намерены обеспечить свою новую, никому не известную валюту? Если вам кажется, что люди, состоящие в системе Банка Времени, будут ограничены самой системой, то так оно и есть: любая система — суть набор ограничений. Неограничен один лишь хаос. Который вы, по-моему, как раз и предлагаете.

Хочешь узнать человека? Говори о том, что ему интересно. Гарри с трудом кладет руки на стол, глаза его загораются.

— Банк Времени создается на основных допущениях (Гарри считает, отгибая пальцы, как это делают американцы). Первое: мы все обладаем ценными качествами; второе: некоторые работы не имеют стоимости; третье: помощь действует лучше, если она обоюдная; четвертое: мы нужны друг другу в социальной сети; и пятое: каждый человек имеет значение. И конечно, добровольность, благотворительность, взаимность, практичность, социальная направленность…

Гарри смотрит на меня — понимаю ли. Я понимаю.

— Это все прекрасно. Если в условиях финансового кризиса время — пусть и с натяжкой — еще можно рассматривать как альтернативный эквивалент стоимости, то в обычное время предлагаемая тобой система непременно станет давать сбои, и уж во всяком случае текучка участников будет огромной.

— Но есть и плюсы. Например, добровольность…

— Хм…

— В любом случае есть варианты получше.

Сергей снова встает к столу, как будто он в казино, и ему сейчас нужно будет делать ставки.

— Какие?

— Биржу Времени. Не Банк.

— Опять же, допустим. В любом случае у меня еще только один вопрос. Последний.

Гарик и все присутствующие ждут молча. Черт. Да прямо Карамазов с заговорщиками.

— Что вы намерены делать с несогласными?

— Их не будет!

Это Сергей, разумеется. Я оборачиваюсь к Сергею.

— И куда же они денутся?

— Идея, конечно, должна укорениться в головах…

— Но вам некогда ждать…

— Да!

Гарик негромко ударяет рукой по столу.

— Сергей…

— Что? — Сергей вошел в ту фазу раздражения, когда, даже оказавшись на рельсах напротив несущегося на тебя поезда, проще наорать на него, чем отойти в сторону.

Говорит Гарик.

— Несогласные смогут пользоваться правительственными деньгами. И вообще любыми деньгами по своему выбору. Или же, если таковых нет, они вольны будут выпустить свои.

— Это я понял. А вот вы меня нет, мой вопрос: что будет с теми, кто не примет вашей системы в принципе? Не примет ни ее благ, ни ответственности, ни условий. Ну вот он такой глупец. Никогда. Ни за что. Что бы вы ни делали. И что же вы будете делать?

Гарик молчит и смотрит на меня. Все делают то же самое.

— Лес рубят, щепки летят, — киваю я. — То есть головы. Любая идея так или иначе несет в себе недостатки. Это я способен понять. Я также способен понять, что вы не обязаны церемониться с противниками своих идеалов и накидывать платок на каждый рот: каждому своя дорога, цель и средства ее достижения. Вы не поверите, но я также вполне способен увидеть разумное и полезное в том, что группа молодых людей увлечена идеей, которая витает в воздухе: современная монетарная система, несомненно, устарела и не соответствует больше — если вообще когда-либо соответствовала — растущему самосознанию мыслящего человека. Это очевидно как законодателям моды на деньги — частным совладельцам ФРС США, так и всем, кто смотрит дальше своего носа. Однако там, за этим самым носом, может начинаться мир настолько отличный от вашего, что единственно важным вопросом, которым стоит задаваться в контексте новой благой вести, которую вы принесете людям, станет вопрос, готовы ли вы убить за нее? Чтобы не быть голословным, предлагаю перейти к опытам на людях.

Я бросаю на стол конверт.

— Ваша работа?

Я слежу за лицом Гарри.

Какое-то время тот продолжает смотреть и молчать, затем, подкатив коляску вплотную к столу, берет конверт почему-то обеими руками: одной рукой он подгребает конверт к другой так, будто пальцы рук его не слушаются. Даже это простое движение стоит Гарри многих усилий, и только теперь я понимаю, насколько изломано болезнью его тело. Никто не помогает Гарри.

Гарри открывает конверт и читает так хорошо уже знакомые мне два слова. Лицо Гарри почти не меняется, когда он поднимает голову и взглядом ищет кого-то в людях, стоящих за столом.

Хлопает входная дверь.

Мы — я, Гарри и Оля — сидим на кухне и пьем чай.

Невыносимо пахнет печеньем.

— Мы всегда с ним спорили. — Гарри все еще держит в руках мое письмо, немного на отлете, будто боясь испачкаться, но я понимаю, что ему просто сложно согнуть руки в локтях. Создается странное, неловкое впечатление, что Гарри разговаривает непосредственно с письмом.

— Вы расходитесь во мнении?

— Часто.

— Давно дружите?

— С детства.

— Гарри. В сложившихся обстоятельствах я вынужден просить вас ответить мне на еще один вопрос. Максимально честно. Это мог написать кто-то из ваших?

Гарри переводит взгляд с письма на меня.

— Это похоже на допрос.

— А это… — я аккуратно беру письмо из рук Гарри, — …похоже на угрозу моей жизни. Вы вольны считать это чем угодно, просто ответьте на вопрос. Как видите, я без протокола… — мягко добавляю я. — Пока.

Гарри подъезжает ко мне вплотную, так близко, что я вижу, как ходят желваки на его скулах.