Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 15)
Лекций!!
Семинаров!!!
Черт возьми, нет, ну это надо же.
Регистрируемся онлайн, количество мест у них, видите ли, ограниченно.
Ладно. Хорошо. Будет вам и диспут, «и ванна, и кофе, и какава с чаем». Алаверды, доктор Киссер: меняем правила игры на свои.
Имя: Горгадзе Шота Олегович.
Лекция — «Частные деньги».
Завтра в 14.00.
Check in.
Я закрываю крышку ноутбука.
Полозов бы не одобрил, это уж наверняка. Я и сам не очень одобряю, но не будем гадать. Дело сделано. До завтра, будущее.
Посмотрим, насколько ты светлое.
Ложная скромность как ложный гриб: тот же яд.
Я — хороший адвокат, чего уж греха таить, и не боюсь трудных дел и сложных решений. Скорее, наоборот, простые решения пугают меня куда больше. И я не боюсь признать, что чего-то боюсь: отсутствие страха — первый признак дурака. Простыми решениями сложных вопросов вымощена дорога в такие места, которых порядочному человеку стоит избегать. Любители простых решений не раз уже заливали землю кровью, а светлого будущего все не видать.
Вот Anticapitalistы — у тех все просто: кто не за идею, того в лом.
Что ж, на каждый лом найдется свой ПМ.
Да, вот так… А вы как думали? Мы тоже не лыком шиты. Подарок благодарного клиента. Красивый ствол. Вороненый. Именной. Особенный. Именная, вернее. Потому что зажигалка. Но с виду не отличить — 1:1. Вот уж не думал, что пригодится… так.
Психология — великая вещь, даже вооруженный зажигалкой мужчина все-таки вооружен. Я выхожу к машине, весь крутой и стильный, только музыки не хватает.
Читайте завтра жирным шрифтом: «Сенсация! Адвокат Горгадзе устроил в центре города такое…!»
Наверное, у меня должен быть совсем другой настрой, и должны быть совсем другие мысли в голове. Более подходящие моменту, что ли. Тревожные и тоскливые, как крик стареющей чайки над серой балтийской волной. Но нет же, ничего подобного. Ничего, впрочем, и радужного, с вензельками там всякими, но так: нормальный мужской рабочий настрой. Даже куражистый: не каждый день приходится ездить по Москве с пистолетом под мышкой.
На место я приехал вовремя. Зашел в подъезд, осмотрел подъезд, прошел по лестнице до верхнего этажа (я видел, так часто делают копы в крутых американских боевиках) и не поленился, подергал ручку ведущего на чердак люка. Заперто.
Преисполнившись уверенности, спустился вниз на первый, квартира номер 3. Позвонил в дверь. Торопливые шаги.
Дверь мне открыла революционерка. Рост средний. Глаза зеленые. Волосы в пучок. Одета в простой вязаный, вытянутый свитер до колен (колени хорошие), в тапочки и запах печенья. Взгляд не пореволюционному приветливый.
— Вы Горгадзе?
— Я Горгадзе.
— Мы вас ждали…
— Правда?
— Правда. Проходите. Я — Оля.
— Спасибо, Оля.
В прихожей светло и чисто. Сильно и сладко пахнет печеньем. Я раздеваюсь.
— Снимайте пиджак, у нас тепло… — Революционерка Оля подает мне вешалку.
— Нет, спасибо. Я… так.
Оля кивает и жестом приглашает меня пройти в комнату, откуда слышен негромкий гул голосов.
Я вхожу в комнату. В комнате человек пятнадцать, и кажется, будто все говорят одновременно. Никто не обращает на меня особого внимания, разговоры не прекращаются, никто вообще никак не реагирует, несколько взглядов, и все. Отлично. Сяду у двери. Отсюда удобнее стрелять. Ну… и бежать.
— Чай, печенье? Я только что напекла. — Революционерка Оля подносит мне тарелку, и я не отказываюсь.
Пью чай. Ем печенье. Я спокоен, как человек, в которого уже стреляли. Я вооружен. Молодые антикапиталисты забывают обо мне совершенно, и я прислушиваюсь.
Тут явно разгорается революционный диспут. Точнее, судя по всему, разгорелся он давно и сейчас явно входит в кульминационную стадию. Дискутируют двое: высокий, худой брюнет, с будто бы вырезанным из темного дерева тонким, красивым лицом, и другой — блондин, непонятно какого роста, потому что он сидит, его открытое спокойное лицо в оспинах, глаза чуть навыкате, синие, живые. Брюнет стоит, наклонившись вперед, воинственно оперевшись о стол, второй сидит напротив, откинувшись на спинку стула, немного на сторону и вниз, будто пытается поднять что-то, только что упавшее на пол, не вставая из своего… инвалидного кресла!
— Сережа, ты не понимаешь… — Некрасивый парень в кресле спокоен.
— А я и не понимаю!
— Мир не готов…
— Мир всегда не готов! Невозможно приготовиться к переменам. Все эти предварительные ласки лишь обесценят идею. Люди наслушались разговоров на сто лет вперед, на двести! На тысячу! Нужны меры. Решительные! И сейчас же.
— А тюрьма?
— Пусть!
— Твои предложения? Собираешься запретить государству печатать деньги?
— Я собираюсь узаконить право печатать свои.
— Хайек тоже собирался…
— Чем плох Хайек?!
— Ничем. Просто ты не Хайек. И мы не в Швейцарии.
— Государственная монополия на деньги — зло с тех самых пор, как изобрели и то и другое: так деньги попали под политический контроль. То есть изначально. Все уже забыли, что деньги — тоже товар. Он должен производиться и продаваться на условиях открытого рынка. И конкурентная борьба определит, чьи деньги лучше…
— При нашей жизни не получится…
— Тогда зачем все это? — перебивает, театрально отчаявшись, и воздевает руки вверх Сережа. — К чему все эти беседы, встречи? Печенья пожрать?
— Собираем единомышленников. Обсуждаем варианты. Зреем.
— Перезреем.
— Сережа. Съешь печенья. Вкусно.
— Мы. Должны. Начать. Действовать.
— Каждый раз одно и то же, — вдруг доверительно вздыхает только что вошедший парень. — Пока не выговорится, не утихнет.
Я не знаю, что сказать, поэтому не говорю ничего, просто киваю. Спор между Сергеем и парнем в инвалидном кресле разгорается все сильней.
— То есть начать печатать свои деньги?
— Да.
— Подделка казначейских кредитных билетов карается по закону, — говорит кто-то нарочитым басом, но никто не смеется. Все ждут ответа Сережи.
В революционной ячейке явный раскол лидирующей верхушки. Это я вовремя.
— Не подделка! Мы ничего не подделываем! Мы создаем свое. И обеспечиваем его.
— Чем?
— Временем!
— I thank you very much! Timedollar, — тот же насмешливый голос из-за стола. Лица шутника я не вижу, мешают спины впереди стоящих. В комнате душно, и революционерка Оля больше никому не предлагает печенья.