Шошана Бухобза – Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау (страница 21)

Вся команда больницы выстроилась у стены. Со слезами на глазах, сжав кулаки, медсестры смотрели на женщин, за которыми они наблюдали и ухаживали ночь за ночью. Рая встречает взгляд Тамары, веки той сужаются, чтобы предупредить Раю – капо ее заметили. Женщина толкает Каган: «Чего тебе нужно? Что ты тут ищешь?» Рая Каган убегает, эсэсовец, с которым она пришла, следует за ней по пятам. В это же время часовой сообщает Элеоноре Ходис, что ее ждут в доме коменданта. «10 августа Рудольф Гесс организовывал на своей вилле вечеринку в честь моего дня рождения».

III. Обустройство в Биркенау

Август – сентябрь 1942 года

Воскресенье, 9 августа 1942-го. Мужской оркестр начинает чествовать гостей Рудольфа Гесса и Элеоноры Ходис, когда последние женские команды, прачки, гладильщицы и секретари из Politische Abteilung покидают Освенцим.

Rechts, links, rechts. Женщины идут в свой новый лагерь. Один из эсэсовцев кричит: «Мы не на похоронах! Пойте!» Голоса узниц поднимаются в раскаленном воздухе. Перед ними простирается бесплодный, зловещий, без деревьев или домов, пейзаж, усыпанный сторожевыми вышками. Освещенная ослепляющими лампами, на фоне пейзажа выделяется башня Биркенау с двумя окнами, сверкающими, как глаза, с аркой, открывающейся, словно пасть.

Колонна проходит через ворота, которые узницы-коммунистки прозвали Бранденбургскими[131]. Шеренга за шеренгой женщины входят в лагерь, где стоит такая вонь, что им кажется, будто они проходят через огромный писсуар.

«Эсэсовцы в ужасе кричали: “Stinken nach Scheisse [Здесь воняет дерьмом!] ” Скорее, мы хотим вернуться в Освенцим!» – рассказывает Рая Каган.

В Освенциме у бараков были черепичные крыши и окна на каждом этаже; аллеи были залиты бетоном, с помощью бечевки на них была нанесена разметка. В Биркенау бараки были бывшими конюшнями, дороги представляли собой утрамбованную землю, и кругом простирались канавы.

«Условия в Освенциме были тяжелыми, но условия в Биркенау превосходили любые предположения. Лагерь представлял собой огромную строительную площадку», – рассказывает Катя Зингер.

Под заборами, к которым было подведено электричество, находились дренажные канавы, полные воды, которые служили канализацией, а таблички рядом гласили: «Осторожно, высокое напряжение. Смертельно опасно»[132]. Прибитые к столбам череп и скрещенные кости повторяли предупреждение.

Прачки и швеи направляются к кирпичным блокам для евреек. Секретари из Politische Abteilung присоединяются к сотрудницам управления кадров в блоке № 22. «Этот блок был деревянным, с трехэтажными кроватями. Каждой узнице полагалась кровать и два ватных одеяла. Первое использовалось как матрас, вторым мы накрывались. В бараке не был уложен пол, от грязной земли веяло сыростью, но блок № 22 в Биркенау был раем», – вспоминает Дженни Шпритцер.

Немка-блоковая напоминает о правилах: не курить и не заходить в кишащие паразитами бараки для евреек. Как и в Освенциме, комендантский час объявлялся криком «Lagerhutte»!

Новоприбывшие поспешили выйти из барака. Нора Мейер Удевальд отправилась на поиски матери, Дженни Шпритцер – семьи, Рая Каган – женщин из 3-го конвоя, которых переместили из Освенцима тремя днями ранее.

Но как найти этих восьмерых женщин среди десяти тысяч обритых наголо, одетых в экстравагантные платья и советскую военную форму? И почему женщины лежат в мусоре, с потухшими глазами, кровоточащими губами, с язвами на ногах? Рая Каган наклоняется к одной девушке, к другой. Она спрашивает по-немецки, по-польски, по-словацки: «Französisch[133]? Francuski? Francúzsky?». Женщины молчат, потом одна из них указывает на вход в один из бараков. Рая Каган срывается с места. Но блоковая преграждает ей путь. «Это еврейский барак. На тебе белый чепец секретариата Politische Abteilung. Тебе сюда нельзя».

Каган настаивает. Блоковая, не желающая проблем, продолжает сопротивляться. Тогда Рая силой пробивает себе дорогу.

Пламя свечи освещает два закутка у входа, отведенные для приема пищи и спальню блоковой. Остальная часть барака погружена в темноту и отдана во власть мух. Рая бегает по центральному проходу, выкрикивая имена своих подруг. Вдоль стен, разделенных низкими перегородками, лежат доски, закрепленные на трех уровнях на одинаковом расстоянии. На этих многоэтажных нарах площадью два квадратных метра должны спать пять или шесть женщин, прижавшись друг к другу. Узницы, занимающие нижние койки, лежат в нескольких сантиметрах от земли и ощущают в своих телах вибрацию от шагов сотен женщин, проходящих по коридору.

«Они вышли, словно тени, Соня и немногие выжившие из третьего конвоя», – говорит Каган. Опухшие лица, веки: женщин было не узнать. Хриплым голосом Соня Вайсбейн пробормотала: «У тебя есть вода?» Каган протягивает ей бутылку, которую она наполнила перед выходом из Освенцима. Соня делает глоток, лишь один, но не глотает воду, затем передает бутылку соседке, которая передает ее следующей. «В лагере нет воды. Ни для питья, ни для мытья. Эсэсовцы говорят, что местная вода нас убьет», – объясняет Соня.

Женщины из 3-го конвоя видят происходящее. И оно ужасает. Единственный источник воды находился возле кухни, и его охраняет немка с черным треугольником на робе. Она вооружена дубинкой и избивает измученных жаждой женщин, которые пытаются подойти к воде. Потому что эта вода маслянистая, грязная и непригодна для питья. Те, кто ее пил, страдают от кровавого поноса.

Чтобы утолить жажду, узницам приходится довольствоваться чашкой кофе по утрам и миской супа вечером. Две миски жидкости в день, в такую жару и после двенадцати часов работы в полях, на дорогах, на разборе завалов.

«Aufstehen! Смирно! Крики блоковых сопровождаются ударами дубинок по деревянным столбам. Женщины спрыгивают с нар. Четыре часа утра. Время пробуждения не меняется, несмотря на туман, окутавший лагерь. Уже жарко, как в аду, и температура на термометре в течение дня будет расти. Привилегированные узницы из блока № 22 шествуют к своей уборной, но тысячи евреек и полек отправляют в заднюю часть лагеря, шеренгами по пять человек, к двум канавам, где начали формироваться длинные очереди.

Нет ни стен, ни дверей. Никакого уединения. Деревянный брус на двух подпорках служит пандусом, чтобы пройти по склизкой дорожке. Все происходит в неописуемой спешке. Те, кто ждет, кричат, что время идет. Вошедшие в яму едва успели присесть, как капо уже вопит: «Вон, вон, вон!» Чтобы заставить сидящих поторопиться, капо посылает к яме еще один поток женщин, подскальзывающихся на испражнениях и до смерти напуганных мыслью о том, что они могут упасть в канаву.

Когда звучит свисток к перекличке, капо закрывает уборные и дубинкой разгоняет толпу, усмехаясь: «Писайте стоя!» Пальцы судорожно сжаты, мышцы напряжены, заключенные во время пересчета борются с позывами к мочеиспусканию – одно из самых страшных унижений, по их признанию. Те, чьи сфинктеры расслабляются, знают, что они фатально движутся в сторону полного морального падения.

В своих мемуарах Рудольф Гесс признает: «Женщинам было в тысячу раз труднее, чем мужчинам, угнетающе и опасно, потому что условия жизни в женском лагере были хуже. У них было меньше жизненного пространства, гигиенические и санитарные условия были хуже».

Удивительно, как Гесс осмеливается описывать эту ситуацию, не обвиняя себя в ее создании. Фрэнсис Манджел Тэк подтверждает его слова: «У нас не было воды и туалетов. Кухня находилась в задней части лагеря, и нам приходилось носить пятидесятилитровые бочки с кипятком за сотни метров. Мы поручали эту работу девушкам из новых конвоев. У них еще были силы. Но через два дня новенькие отказались нам подчиняться».

Тем, кто ходил на кухню, приходилось вставать на час раньше остальных, чтобы пронести бочки с кипятком через темную ночь и канавы. Добровольцев становилось все меньше и меньше. «В некоторых блоках привозили только одну бочку, а не три или четыре, как разрешали эсэсовцы. И эту единственную бочку делили между узницами», – завершает свой рассказ Фрэнсис.

Когда бочки прибывали, начиналась толчея. Каждая хотела, чтобы ее пустили пить раньше других, выпить в два раза больше, чем остальные, потому что все они знали, что не получат больше никакой жидкости до самого вечера. Они также знали, что питье достанется первым успевшим. Женщины теряют голову, толкаются, пинаются, локтями пробивая себе путь к бочке. «Потом все выходило из-под контроля, – рассказывает Дженни Шпритцер. – Женщины дрались из-за нескольких капель кофе. Если содержимое бочек проливалось в грязь, они бросались к лужам и пили из них».

Часом позже капо издавали пронзительный крик: «Arbeitformirung! Построиться на работу! Построиться на работу!». Женщины строились в шеренги. Только секретаршам из кадрового управления, уборщицам, блоковым и медперсоналу разрешалось оставаться в лагере.

Остальным приходилось пешком преодолевать километры, чтобы добраться до места работы. Женщины из «Канады», которых можно было узнать по белым платкам в черный горошек на голове, отправлялись на бельевые склады; прачек, гладильщиц и швей ждали в Stabsgebäude; секретари направлялись в Standesamt и Kommandantur. Сельскохозяйственные команды шли в Райско, а команды по сносу зданий – на строительные площадки, поскольку Биркенау продолжал расширяться.