Шошана Бухобза – Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау (страница 18)

Тут-то Хелен Шпитцер и использует свой шанс. Хелен Шпитцер, 24-летняя уроженка Братиславы, в девять лет осталась без матери. Ее отец, портной, снова женился и оставил у себя пятилетнего Сэма, а Хелен отправил жить к бабушке в квартиру на том же этаже. Во втором браке у него родились еще два мальчика[103]. Юная девушка, занимавшаяся гимнастикой, плаванием и лыжами, вступила в ряды сионистского молодежного движения «Ха-шомер ха-цаир», но вскоре СС запретило евреям посещать школы и спортивные учреждения. В июне 1942-го Хелен все еще работала в команде по сносу зданий. Она была маленькой и крепкой, но, как и все ее подруги, которые маршировали босиком в Биркенау, таяла, как свечка.

Хелен, которую в лагере звали Ципи[104], старалась вести себя жестче, она научилась избегать ударов и укусов собак и старалась работать в ритме, который диктовали эсэсовцы. До того дня, когда камин рухнул на девушек, несущих таран. Ближайшие к камину женщины были раздавлены валом кирпичей и либо погибли, либо были тяжело ранены.

«Вернувшись в лагерь, я попросила у Евы Вайгль разрешения работать в другом месте. Вмешалась ли Lagerälteste?» Тем же вечером, во время переклички, Rapportführerin Тереза Брандль предложила художникам откликнуться. Ципи выкрикнула свой номер, и Брандль разрешила ей выйти из шеренги. Хелен объяснила, что она выпускница Братиславской академии изящных искусств и может доказать, что у нее есть талант, создав эскиз.

Ее берут на работу. Приняв душ, переодевшись и повязав на покрасневший от палящих лучей солнца череп платок, Ципи переезжает в блок № 4, потому что теперь она относится к Politische Abteilung. Вручив ей банку красной краски и кисти, Брандль приказывает девушке рисовать на спинках платьев евреек кресты. Работать она должна в отделе регистрации. «Я смешала киноварь со скипидаром и сиккативами[105], чтобы получить хороший цвет. Поначалу я при помощи линейки выводила полосы шириной два сантиметра на спинах моих подруг по несчастью, сверху вниз, от шеи к ногам».

Но метод с линейкой пришелся не по вкусу Брандль, которая приказала Ципи найти другой, если она хочет сохранить работу. Вертикальная линия от затылка до ягодиц, горизонтальная между лопаток, готово. Следующая! Быстрее, быстрее, быстрее. Помечать нужно было тысячи женщин.

Бывшие заключенные Равенсбрюка, которые, переходя из тюрьмы в лагерь, сами становились жертвами жестоких и глупых замыслов эсэсовцев, смеялись, смотря на уходящих еврейских женщин, чьи платья были пропитаны краской. Хорошо, что эсэсовцы не навязывали это унижение им, немкам.

Тереза Брандль также принесла Ципи отрез льна и портативный печатный станок. От словачки требовалось нарезать ткань на узкие полоски и печатать на них регистрационные номера для 7000 узниц, которые должны были исхитриться пришить эти ярлыки к своей одежде. Женщины бросятся лихорадочно искать иголки и нитки – удача для швейной команды, которая воспользуется ситуацией, чтобы «организовать» себе дополнительное питание, установив цену на эти принадлежности в размере половины куска хлеба.

Поезд, отправившийся из Братиславы, 4 июля, в День независимости Словакии, прибывает в Освенцим. В раскаленном вагоне Лилли Зонненфельд, уроженка Брно, которой через двадцать дней должно исполниться 29 лет, прижалась к Эугену, своему любимому мужу. На перроне вокзала брат Эугена вручил им документ за подписью министра внутренних дел Александра Маха[106], в котором говорилось, что чета Зонненфельд «должна быть выведена из состава конвоя по прибытии». Лилли цепляется за это обещание, которое, по ее мнению, даст ей право находиться в Германии и позволит жить в лагере с супругом. Молодая женщина не знает, что их разлучат, как только они покинут вагон, и что она проведет два долгих года, веря в то, что Эуген все еще жив, находясь под защитой документа. Не знает, что будет смеяться над предсказанием цыганки, которая настоит на том, чтобы прочитать линии на ее руке и скажет ей, что «она уплывет за моря, выйдет замуж и родит сына». «Но я уже замужем!» – воскликнет Лилли. Цыганка, которая также прочитала линии на руках спутниц Лилли, уйдет, ничего не ответив. Лилли побежит за ней, упрекая в том, что она отказывается предсказывать судьбу остальным. Цыганка прошепчет: «Как я могу сказать этим женщинам, что они, как и я, никогда не покинут этот лагерь, что они умрут в Освенциме?»

Но в ночь на 4 июля ни будущее, ни настоящее еще не известны, и когда двери вагона наконец открываются, пассажиры, обливаясь потом и погибая от жажды, выходят из вагонов, заваленных трупами.

До этого дня эсэсовцы довольствовались тем, что делили толпу на две шеренги. Женщины и дети на одной стороне, мужчины и подростки – на другой. Затем шеренги направлялись в соответствующие лагеря. Но в тот день эсэсовцы ввели новую систему, которой они станут придерживаться вплоть до эвакуации лагеря. Каждая шеренга должна будет подойти к врачам СС – фон Бодману, Фридриху Энтрессу и Бруно Китту. На пандусе также присутствуют Иоганна Лангефельд, Грабнер, Аумайер, Штарк и три Rapportführer мужского лагеря.

Грузовиков Man[107], припаркованных перед поездом, больше, чем обычно, а машина скорой помощи (Sanka), украшенная красным крестом, стоит на самом пандусе[108]. «Увидев логотип Красного Креста на грузовиках, я успокоилась. Как же я была наивна!» – говорит Лилли Зонненфельд[109]. Узники из команды «Канада», ответственные за сбор чемоданов с пандуса и укладку их на грузовики, поражены. Почему так много врачей? И почему так много машин? Неужели в этом поезде узников намного больше, чем в предыдущих?

Сначала эсэсовцы ведут колонну женщин и детей вперед к врачам, которые мановением руки отправляют пожилых женщин и матерей с детьми в одну сторону, а здоровых и крепких – в другую. По рядам работников «Канады» пробегает слово «селекция». Sortierung! По одну сторону – слабые. По другую – рабы, пригодные для работы. Эсэсовцы больше не хотят тратить время, принимая в лагерь бесполезные рты.

Поначалу селекция проходит гладко. Затем ситуация ухудшается. Женщины отказываются разлучаться со своими престарелыми матерями. Эсэсовцы нервничают из-за жары и света прожекторов. Они несколько раз стреляют в толпу, которая успокаивается в надежде на пощаду.

Эрвин Бартель (17044), секретарь в мужском лагере, расскажет на Франкфуртском процессе, что прибытие конвоя 4 июля опустошило его, потому что с того дня «записи» должны были измениться. «Штарк вошел в кабинет, его глаза остекленели, а мундир был покрыт пылью. Он опустился на стул и приказал подать себе воды. Затем он велел мне написать телекс, чтобы проинформировать бюро Главного управления имперской безопасности Рейха[110] о том, что конвой прибыл. РСХА хотело быть в курсе всего происходящего, и переписка между Ораниенбургом и Освенцимом велась ежедневно и непрерывно».

В первой строке телекса Бартель записывает количество мужчин, женщин и детей: одна тысяча человек. Во второй строке указано количество заключенных, принятых в лагерь: 264 мужчины и 108 женщин. «Штарк приказал мне произвести вычитание и подвести итог на третьей строке, за которой последуют слова Gesondert untergebracht, написанные отдельно».

Сердце Бартеля бешено стучит, когда он выводит «628», затем формулу. Куда подевались эти люди? Но вопросы задавать запрещено. Штарк выхватывает у него бумагу и комкает ее, выкрикивая, что ему нужны только две буквы – GU, только GU!

Бартель повинуется. Штарк ставит на бланке свою подпись и передает его Грабнеру, который должен поставить свою. Результаты приводят в ужас. В этот день в лагерь приняты лишь 10 % от первоначальной численности конвоя. После аббревиатуры SB, означающей Sonderbehandlung (специальное лечение), слово-прикрытие, означающее «казнь», Освенцим вводит новый код в ежедневной переписке с Берлином для обозначения количества пассажиров, которые никогда не будут зачислены в лагерь, никогда не будут зарегистрированы как прибывшие на пандус. Они просто будут убиты в газовой камере, как только сойдут с поезда.

До самого своего отъезда из Освенцима Бартель писал телекс по каждому прибытию конвоя, в котором сообщал о количестве мужчин, женщин и детей, отправленных на смерть, и о количестве пассажиров, принятых в лагерь. Вскоре он заметил, что телексы, отправляемые из Ораниенбурга, были подписаны неким Артуром Либехеншелем[111]. «Когда он приехал в лагерь в 1943 году, мы поняли, что он собой представлял».

В июле 1942-го в переполненный женский лагерь конвои без устали следовали один за другим. Тысячи вновь прибывших высыпали на перрон, и эта масса делилась на три шеренги: две небольшие, состоящие из молодых и крепких мужчин и женщин, которых эсэсовцы отводят в лагерь, третью составляли все остальные, которых отправляют к грузовикам, направлявшимся в «красно-белые дома»[112], где людей травят газом.

Дежурные отряды СС вызывали к пандусу каждую ночь. Несмотря на ненависть к евреям, эсэсовские часовые мучились от невыносимой тревоги. Регулярно перед их глазами повторялись душераздирающие сцены с криками, лаем собак и светом прожекторов. Для поднятия морального духа эсэсовцев Грабнер решает выдавать тем из них, кого назначают на пандус, премию. Вместе с половиной бутылки шнапса, сигаретами и дополнительным пайком эсэсовцы «проглатывают» угрызения совести и сотнями вызываются добровольцами. Алкоголь удесятеряет их жестокость и цинизм. У всех них на уме только одно: отстоять наряд и напиться.