Шошана Бухобза – Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау (страница 16)

Исчезновение Новак обнаруживается при пересчете узниц перед возвращением в лагерь. Эсэсовец бежит предупредить Грабнера. Сирена, висящая на старом театре, оглушительно ревет. Грабнер расставляет большую цепь дозорных и отправляет отряды солдат и собак на поиски беглянки, в то время как Шварц рассылает телеграммы в гестапо в оккупированных странах.

Когда сенокосная команда добирается до лагеря, женщины предстают перед Рудольфом Гессом, Грабнером и Аумайером. На допросе у следователей из Politische Abteilung польки клянутся, что ничего не видели, что они работали. Тося Пентковска вспоминает: «Они приказали нам построиться в шеренгу и с криками и оскорблениями объявили, что примерно 20 из нас должны будут умереть. Мы стояли неподвижно, глядя гестаповцам прямо в глаза».

Ожидая пока Берлин утвердит приговоры, Гесс приказал узницам оставаться в шеренгах. Наконец, пришел ответ, что узницы должны остаться в живых, но их головы следует обрить. «Нас охватило неописуемое смятение, – рассказывает Тося Пентковска. – Эти женщины, мужественно ожидающие смерти, не выдержали. Они кричали, что не хотят терять волосы, впадали в отчаяние и рыдали. Больше всего другого они боялись оказаться обезображенными».

Сенокосная команда в сопровождении Aufseherin Эльфриды Рунге и «черных треугольников» из Равенсбрюка была отправлена в деревню Буды в 5 км от Освенцима, превращенную в лагерь для наказаний. Полек обрили, а на следующий день отправили чистить пруды, рыть канавы и выдергивать камыш.

Гесс распространил этот приговор на всех польских женщин – как тех, кто уже находился в лагере, так и тех, кому предстояло туда попасть. Но Брасс совершил невозможное, фотографируя своих сестер по несчастью, – наделил их красотой святых.

Только одна привилегия теперь отличала полек от евреек: полосатая лагерная форма.

В сумерках 24 июня конвой № 3 из Дранси прибыл в Освенцим. Слишком занятые охотой за беглой Яниной Новак, эсэсовцы не разгружали поезд до раннего утра. Наконец открыв двери, они обнаружили среди тысячи пассажиров 66 женщин, определенных в тюрьму Турель капитаном СС Даннекером, доверенным лицом Адольфа Эйхмана[92], отвечающим за депортацию французских евреев.

Обнажившись перед парикмахерами и эсэсовцами, они произвели фурор. Клодетт Блох (7983) вспоминает: «Гесс покинул свой кабинет в Kommandantur, чтобы полюбоваться на это диво – покрытые лаком ногти французских евреек с обритыми головами». Женщины подвергались саркастическим замечаниям и издевкам со стороны эсэсовцев, которые с идиотской ухмылкой повторяли: «Ach, Paris. Ach, Paris».

Женщины из третьего конвоя были зарегистрированы как «француженки», несмотря на то, что некоторые из них родились в Берлине, Франкфурте или Кишиневе. «СС интересовала только страна, из которой тебя депортировали», – объясняет Рая Каган (7984).

Рая родилась в Харькове (Украина), ей было семь лет, когда родители после погрома бежали в литовский Вильнюс. Получив степень магистра в области истории христианских культов, выйдя замуж, разведясь и год изучая древние рукописи в монастыре, в 1937-м она переехала в Париж, чтобы получить степень доктора философии в Сорбонне. Ее судьбу решило письмо, забытое в комнате, где во время изготовления бомбы были убиты два бойца Сопротивления. И гестапо поместило ее в Турель. Выйдя на Lagerstrasse, Рая в изумлении остановилась: «Какие-то девушки танцевали “хору”[93]», – пишет она в своих воспоминаниях[94].

Семь бараков, отведенных под спальные помещения, были переполнены. Женщин, прибывших из Дранси, отправляли в одну из деревянных построек, которые Лангефельд распорядилась возвести между кирпичными блоками для размещения своих работниц. Блоковой у «француженок» стала Роза Циммершпиц (1487), в обязанности которой также входило бегать по лагерю с криком «Lagerhutte!», извещавшем узниц о наступлении комендантского часа.

На следующий день 14 женщин, прибывших из тюрьмы Турель, выстроились в три ряда перед четвертым блоком. Им приказали ждать Oberaufseherin, которая придет их допрашивать.

Наконец Лангефельд решила покинуть свой кабинет. «Высокая, пожилая, седовласая, она была похожа на директрису школы», – вспоминает Рая Каган. Лангефельд спрашивает у сидящих в первом ряду: «У тебя есть диплом вуза? Ученая степень? Ты работала в конторе? Обескураженная Рая несколько секунд медлила с ответом. Лангефельд дала ей пощечину. Узница пробормотала по-немецки, что у нее «диплом по философии». Лангефельд отмахнулась от нее. Несмотря на докторскую степень по биологии, Клодетт Блох не прошла отбор. Врач Тамара Иссерлис, 24 года, родившаяся в Сен-Клу в русской семье, и философ Соня Вейсбейн, 49 лет, уроженка Кишинева, также получили отказ. «Нам нужны секретарши со знанием немецкого», – говорит Лангефельд, которая в итоге выбирает Раю Каган, говорящую на пяти языках, Генриетту Болотин, уроженку польского Прушкува, владеющую тремя языками, а также Хелен Мела и Леонору Кауфман, уроженок Франкфурта, владеющих двумя языками. Остальные получают назначение в команды, занимающиеся работами на улице.

Четыре женщины, выбранные Лангефельд, приняли душ и облачились в полосатые платья и черные фартуки. Надев на голову белые чепцы, они отправились в Kommandantur с одной из Aufseherin, которая растолковала им, как вести себя в присутствии начальника Politische Abteilung: «Выходите вперед, вытянув руки вдоль тела, и слушайте, что он говорит, не задавая никаких вопросов».

Женщин представляют Грабнеру, который вскакивает на ноги и вглядывается в них. На Франкфуртском процессе Рая Каган укажет: «Он сказал нам: “Все, что вы здесь делаете, слышите и видите, должно оставаться тайной. Я запрещаю вам рассказывать о своей работе в лагере или даже говорить о ней между собой. Если вы нарушите этот запрет, мы вас уничтожим!”» Грабнер оставляет Элен и Лоретту в Kommandantur, а Раю Каган и Генриетту Болотин отправляет в Standesamt, бюро регистрации актов гражданского состояния. Для Раи бюро с подобным названием – служба, которая регистрирует рождение, браки и смерть. Но для чего, спрашивает про себя девушка, оно нужно в Освенциме[95]?

Женщины переступают порог Standesamt – казармы, выкрашенной в зеленый цвет. Первая комната, у входа, используется как помещение для допросов, проводимых следователями Politische Abteilung, которые подвергают заключенных пыткам.

В этом отделении оставались работать два поляка: капо команды, Клеофас Крупка (727), худой и желчный Volksdeutsch[96] в очках, по прозвищу Лео, и Роман Тауль (1108), 25 лет, бывший командир скаутов и патриот. Тауль пылает ненавистью к эсэсовцам, но ему удается обманывать их выражением покорности на лице.

В бюро под охраной двух эсэсовцев и техническим руководством капо Лео, которому приходилось выносить значительное давление начальника отдела, эсэсовца Вальтера Квакернака, 35-летнего уроженца немецкого Зенне, работали десять евреек. Светловолосый, с квадратным лбом и голубыми глазами, Квакернак[97] выносил смертные приговоры, любуясь фотографиями жены и четверых детей, водруженными на его столе.

Очень скоро секретарши Standesamt связали число регистрируемых ими смертей с парой белых перчаток, которые Квакернак надевал перед тем, как уйти на час-другой. Роман Тауль подтвердил их подозрения, шепнув, что Квакернак казнит заключенных в одиннадцатом блоке, что два-три раза в неделю в большом зале крематория он участвует в rozwalka – массовых убийствах мирных жителей – мужчин, женщин и детей, согнанных в группы по 200 человек при помощи гестапо в городе Катовице.

Эльза Вальднер (3923), 26 лет, столкнулась с ним, пролив три капли чернил на документ и испортив его. Квакернак прокричал: «Кто это сделал?». Лео Крупка вынужден был назвать имя виновной. Квакернак с ходу влепил Вальднер пощечину, после чего вернулся в свой кабинет. Эльза Вальднер рухнула в кресло, ее барабанная перепонка была разорвана. При мысли о том, что ее снова отправят в песчаный карьер – огромный раскоп, кишащий женщинами-заключенными, Вальднер испытала ужас, который был сильнее боли. Она уже отработала там несколько недель и знала, что, ослабев от голода, больше в нем не выдержит. «У меня не было другого выбора, кроме как подчиниться и стараться изо всех сил», – говорит она.

Секретариат возглавлял заместитель Квакернака, 20-летний Unterscharführer Бернхард Кристан. Небольшого роста, темноволосый и голубоглазый, Кристан руководит Лео Крупкой и секретарями при помощи дубинки. Он никому не доверяет и подозревает секретарш в саботаже. «Он подслушивал, ходил как волк по коридору и без предупреждения заскакивал в комнаты, чтобы наброситься на всякую девушку, которая поднимет глаза от работы», – вспоминает Рая Каган.

Садист и преступник, Кристан питал страсть к цветам. Лили Рейнер, 24-летняя уроженка Прешова, рассказывает: «Окно его кабинета было украшено растениями. Садоводство было его хобби. Рядом со своими цветами он заново открывал в себе искру человечности».

Кристан смотрит на Раю Каган и Генриетту Болотин, и этот взгляд унизителен для них не меньше, чем тон вопросов. Он повторяет предупреждение Грабнера и поручает Крупке присматривать за девушками.