Шона Лоулес – Дети Богов и Воинов (страница 37)
– За год до смерти Амлаф взял Доуналла Клоина в заложники и потребовал у клана О’Дунхада выкуп. Они согласились, но в последний момент им на выручку пришел верховный король Шехналл, и они отказались платить. – Я закрыла глаза. – Войска Дублина и Ленстера сразились при Таре.
– Я слыхал об этой битве, – вздохнул Олаф. – О ней знают даже в Вендланде.
Я прижала руки к груди:
– Тогда мой муж впервые в жизни проиграл сражение ирландскому королю. Ни один владыка Дублина еще не ведал такого позора. Амлаф потерял на поле боя любимого первенца, Рагналла, и утратил рассудок. Он рыдал как младенец, когда его выжившие сыновья несли Рагналла на погребальный костер.
Я невольно вспомнила тот день, словно все случилось вчера, и моя притворная скорбь внезапно стала такой же настоящей, как трава под ногами.
Олаф забрал у меня одну из маргариток.
– Наверное, я неправильно тебя понял, Гормлат. Я и не знал, что ты так любила Амлафа.
– Это случилось не сразу. Какая тринадцатилетняя девочка хочет семидесятилетнего мужа?
– Никакая.
– Но я всегда его уважала. Все боялись Амлафа, и никто не смел ему перечить. Чем взрослее я становилась, тем больше это ценила.
Олаф протянул мне цветок:
– Любой легенде рано или поздно приходит конец, Гормлат. Даже Амлаф был не вечен.
– О чем это ты?
– Разве верховный король Шехналл не разгромил его при Таре?
– К тому моменту Амлафу перевалило за восемьдесят. Войском с его дозволения командовал Рагналл, а этого дуболома никто не воспринимал всерьез. Шехналл попросту воспользовался тем, что Амлафа одолела старость. Как это грустно. Иногда дети – не благословение, а проклятие.
– Ни разу не слышал, чтобы хоть одна мать произносила подобные слова.
– Они даются легко, если повезло иметь такого сына, как Ситрик.
Много лет назад, когда я только вышла замуж и ненавидела свою новую жизнь, я не подозревала, что однажды скажу что-то подобное. Растущего внутри ребенка я воспринимала исключительно как очередной источник страданий и боли. Я ненавидела беременность – ненавидела, что мое тело больше не принадлежит мне одной. Но как только родился Ситрик, я прозрела. Мне повезло обрести человека, который любил меня и нуждался во мне, и теперь, когда он стал сильным, красивым и могущественным мужчиной, другие матери могли только завидовать мне.
– Он достойный правитель, несмотря на столь юный возраст, – заметил Олаф. – Должно быть, отец им гордился.
Был ли в этой похвале скрытый укол? Гита наверняка успела рассказать ему, что Амлаф не уделял внимания ни Ситрику, ни ей самой, ни ее сестрам. Но если это так, зачем Олаф меня провоцирует?
– Амлаф почти не замечал его, – ответила я, решив, что честность поможет мне здесь больше, чем ложь. – Когда он взял меня в жены, его старшие сыновья Рагналл, Глуниарн, Дугалл и Харальд давно выросли. Амлаф рассчитывал, что после его смерти трон займет Рагналл. Ситрика он называл полукровкой – наполовину викингом, наполовину ирландцем. И родная кровь, и пустое место одновременно. – Я не сводила глаз с Олафа. – Ситрик уже в восемь лет стал вдвое умнее и способнее Рагналла, но Амлаф никогда бы этого не заметил. Сам поймешь, когда у тебя родятся дети, – добавила я не так серьезно.
Щеки Олафа порозовели.
– Не волнуйся, – сказала я. – Гита скоро забеременеет.
– Ты уверена?
– Конечно… Если ты не забываешь навещать ее по ночам.
Олаф хмыкнул.
– Это ведь так, правда?
Мой зять не шелохнулся. Я нежно прикоснулась к его руке. Сейчас или никогда.
– Ведь если страсть не приходит, всегда можно ее разжечь…
Олаф расхохотался:
– А тебе палец в рот не клади, Гормлат.
Я мгновенно убрала улыбку с лица и нацепила подчеркнуто-безразличное выражение. Показать, что меня пристыдили его слова, все равно что согласиться с ними.
– Я просто пытаюсь вам помочь, Олаф.
– Заигрывая со мной?
На этот раз я рассмеялась еще громче, чем он.
– Если тебе мерещится соблазн за каждой улыбкой и жеманным взглядом, ты слишком много времени провел в море. Даже если ты и возжелаешь меня, это не поможет Гите забеременеть.
– Зато мне захочется остаться здесь подольше, верно? Ваши стены ведь еще строить да строить.
На этот раз я не сумела скрыть истинных чувств.
– Олаф, я…
– Не надо, Гормлат. Мне не нужны ни твои оправдания, ни твоя ложь.
– Я не лгу. Клянусь тебе.
Несколько мгновений Олаф молчал.
– Гормлат, у тебя ведь хватает ума. Ты только себя принижаешь, когда пытаешься чего-то добиться, притворяясь обычной шлюхой. – Он постучал пальцами по моему лбу. – Лучше используй вот это.
– Никому нет дела до моих мыслей.
– И почему же?
– Потому что я женщина.
– Дело не в этом. Тебе просто нужно больше стараться, чтобы мужчины тебя услышали.
Я развернулась, с силой впечатав ногу в мокрую траву.
– И как же мне этого достичь? Только не говори, что надо выйти замуж за могущественного правителя. Я по горло сыта этим советом.
Олаф задумчиво прикусил щеку:
– Моя мать была такой же умной, как ты, а вот отчим оказался тупицей. Ее изнасиловали и увели в рабство из-за того, что он не сумел удержать язык за зубами. Говоря начистоту, ей жилось бы куда лучше без такого мужа.
Его слова застали меня врасплох. На моей памяти ни один мужчина не признавал, что женщине было бы лучше остаться одной.
– Гормлат, тебе нельзя полагаться ни на кого, кроме себя. – Он оглядел меня с головы до пят. – Да, ты красива, но если ты считаешь, что всего можно добиться одной красотой, то это ты слишком много времени провела в море. Умные мужчины – такие, как верховный король Шехналл, – это не молодые пастухи и фермеры. Они видят не только это. – Олаф махнул в сторону моего лица. – Однажды твоя красота померкнет, и что у тебя останется? Ничего.
– Я не могу полагаться только на себя. Так уж устроен мир. – Глубоко вздохнув, я сложила руки на груди. – Но у меня есть Ситрик. Этого достаточно.
– Сейчас – да, но во многих отношениях он все еще мальчик, а не мужчина. Начнем с того, что это он должен сейчас убеждать меня остаться, а не ты. – Олаф облизнулся. – Ты ведь его попросила, верно? А он отказался.
Я беззаботно покачала головой, но внутри вскипела от ярости. И как только у него получалось видеть меня насквозь?
Олаф смотрел на меня, и его самодовольная улыбка сменялась подобием искренней озабоченности.
– Однажды он осознает, что ты его затмеваешь, и выступит против тебя. Будь готова, когда этот день настанет.
– Ситрик никогда так не поступит.
Олаф не удостоил меня ответом. Он взял коня под уздцы и направился к воротам Дублина.
Глядя ему вслед, я разрывалась между желаниями зарыдать и закричать. Подавив оба импульса, я сжала кулаки. Ситрик никогда меня не предаст. Сын любит меня не меньше, чем я его. Олаф ошибся.
Казалось, ему нет дела до того, как сильно он меня задел. Я молча проводила его взглядом до самых ворот, и он ни разу не обернулся. До боли прикусив щеку изнутри, я выбросила венец из маргариток в реку. Несколько мгновений он держался на поверхности, а затем ушел под темную воду, и розово-белые лепестки бесследно скрылись во мраке.
Граница Манстера, 996 год
Броккан мчался впереди меня, хватался за длинные стебли и хихикал, когда его ладонь щекота- ла роса.