Шона Лоулес – Дети Богов и Воинов (страница 30)
– Вон папин корабль! – закричала Фрейя, показывая пальцем.
Проследив за ее рукой, я убедилась, что в гавани действительно стоит корабль Фалька. На мгновение мое сердце замерло. Значит, Фальк все же добрался до Дублина – но привез ли он с собой Ситрика и его воинов?
– Фрейя, Арни, – позвала я. – Подойдите ближе. Я пообещала папе следить за вами. Не хватало еще потерять вас в порту.
Дети послушались, и мы вместе стояли у борта, пока корабль шел к берегу. Я продолжала разглядывать дорогу, ведущую к лонгфорту из королевских чертогов, и по-прежнему нигде не видела Ситрика. Когда мы пришвартовались, на причале тут и там замелькали знакомые лица, но сотни других людей я видела впервые.
– Папа! – закричал Арни.
Фальк, узнавший сына в толпе, припустил нам навстречу из дальней части порта. Ситрика с ним не было. Незаметно опустив руку в сумку, я нащупала тонкий клинок, спрятанный в подкладке. Крепко держа Арни за руку, я встала за его спиной.
– Подожди, хороший мой. Смотри, сколько здесь народу. Пусть твой папа сам к нам придет.
Дети то подпрыгивали на месте, то вставали на цыпочки, чтобы не упускать из виду Фалька, который прокладывал к нам дорогу, распихивая торговцев. Но где же Ситрик? Меня бросило в жар. Фальк предал его. Точно, предал. Этот ублюдок рискнул жизнью собственных детей, убедив себя, что мне не хватит духу причинить им вред. Я крепче сжала рукоять кинжала и вынула его из подкладки. Прижав Арни к бедру, я обхватила его так, чтобы он не мог пошевелиться.
– Ну хватит, – захныкал он, брыкаясь и вырываясь. – Мне не видно.
Я прихватила его еще сильнее, по-прежнему пряча руку, сжимающую кинжал.
– Прости, Арни, – прошептала я. – Твой папа…
– Мама!
Мой взгляд метнулся в сторону королевских чертогов, и я увидела, как сияющий Ситрик машет мне со ступеней. На нем красовались новая шелковая туника и мантия Глуниарна из медвежьей шкуры.
– Твой папа просил меня за тобой присмотреть, – закончила я и выпустила Арни из мертвой хватки. Бросив нож на дно сумки, я вынула руку и весело добавила: – Смотрите, а вот и он. Бегите скорее к нему.
Дети устремились в объятия отца, а я пронеслась мимо, не дожидаясь Олафа с Гитой, и направилась прямиком в чертоги.
Ситрик сбежал по ступеням мне навстречу, оставив за спиной Харальда, обнимавшего жену Фриггу. Рядом стояли и смеялись шесть их дочерей и маленький сын. Они не обратили внимания, что к городской гавани приближаются десять кораблей викингов. Впрочем, пусть в семье Харальда никому не досталось мозгов, я все равно была рада их видеть. Получается, Харальд не препятствовал восхождению младшего брата на престол.
– Ситрик! – Я ринулась в его объятия. – Я знала, что вы победите.
Сын обхватил меня обеими руками, улыбаясь во весь рот. Неужели он вырос с тех пор, как мы расстались? Да, мне не показалось: его тело стало сильнее и крепче, а борода – еще длиннее.
– Ну конечно же, мы победили. Ивар рыдал как девчонка, когда понял, что лишился города.
– Где же он сейчас?
– Отправился зализывать раны в Уотерфорд. Само собой, уже отправил гонца к верховному королю Шехналлу. – Ситрик взглянул на корабли, вошедшие в гавань. – Десять? Очень хорошо.
– Теперь Шехналл не посмеет на нас напасть, – усмехнулась я.
Ситрик смотрел на море, пока последний корабль не причалил к лонгфорту.
– Сколько он пробудет в Дублине?
– Две зимы.
– Тогда нам предстоит немало работы. – Он указал на городские стены. – Нужно восстановить и укрепить их, особенно с южной стороны.
Я кивнула. Заметив, что к нам идут Олаф и Гита, я понизила голос.
– Поговорим об этом завтра. Олаф умен и честолюбив. Не сболтни ему ничего лишнего.
Сын хитро подмигнул мне и отправился встречать гостей. Гита подбежала к младшему брату и заключила его в нежные объятия, а Ситрик осыпал ее изысканными комплиментами.
Я с удовольствием отметила, что Олафу пришлось поднять голову, чтобы вглядеться в лицо моего сына. Впрочем, приветствия быстро ему наскучили, и он принялся рассматривать город. Особенное внимание он уделил рынку, которому не было равных ни в Англии, ни в Норвегии. В конце концов взгляд Олафа остановился на мне. Его щеки побледнели от холода, а в его глазах, как и во время нашей беседы на корабле, стоял лед.
Я едва заметно улыбнулась Олафу, и он сдержанно кивнул в ответ. Перемирие? Недобрые слова, сказанные в сердцах, могли повлечь серьезные последствия. Я знала, что однажды мне придется перед ним извиниться. Неважно, неважно. Я вернулась домой.
Повернувшись, я зашла в чертоги и направилась к себе. Ситрик уже занял комнату отца, а соседние покои приготовили для Гиты и Олафа, поэтому я открыла дверь в третью по величине спальню.
На кровати лежала обнаженная до пояса девушка. Ее стройное изящное тело обрамляли длинные кудрявые рыжие волосы.
– Вон.
– Но король Ситрик приказал ждать его здесь, – промямлила девица, прикрывая груди туникой.
Я устало вздохнула:
– Если ты – его шлюха, он сам тебя позовет, когда понадобишься, и поверь, сейчас ему не до того. – Я взмахнула руками. – Ступай.
Девица убежала, а я плюхнулась на освобожденную кровать, наслаждаясь плотными шерстяными одеялами и шелковыми простынями. Вот и все, чего я всегда желала: вернуться в Дублин, где правит мой сын. Я прикрыла глаза и впервые за долгие годы погрузилась в глубокий спокойный сон.
По случаю нашего прибытия закатили великолепный пир. Подавали говядину, копченую скумбрию, тунца, медовый хлеб и все овощи, которые только были на свете. Я приказала постараться произвести впечатление на Олафа, чтобы тот боялся дублинских воинов и восхищался могуществом города, и Фальк запомнил это. Он не забыл пригласить ирландских принцесс, вышедших замуж за викингов: более того, усадил их куда ближе к королевскому столу, чем обычно. Мы словно показывали Олафу, что наши семьи уже породнились с местными, а в жилах наших потомков будет течь ирландская королевская кровь. Мы зарабатывали на торговле целые состояния, и ему позволят стать частью этого мира, но не завладеть им единолично.
Ситрик ухмылялся и лапал рыжеволосую рабыню, которой на ум не приходило ничего интереснее вопросов, не хочет ли он еще рыбы или эля. Олаф смотрел по сторонам: взгляд его был заинтересованным, но не хищным. Иногда он заводил разговор с Гитой, притворяясь обходительным мужем, или улыбался своим воинам, когда те находили забавным какой-то ирландский обычай.
– Как тебе Дублин, Олаф? – спросила я после пира. – Ирландцы и викинги неплохо уживаются вместе, не правда ли?
Олаф потрогал серебряный крестик, висящий на шее.
– Пожалуй, что да, когда не пытаются друг друга поубивать.
– Такого уже почти не случается. – Я отпила из кубка. – Все давно заключили союзы, повыходили друг за друга замуж и проложили торговые пути. Иисус призывает нас к миру, и мы не смеем ослушаться.
Олаф кивнул:
– Мирная жизнь действительно идет вашему острову. Как и богатство.
– Понравился наш рынок?
Он сдержанно кивнул:
– Он больше, чем я ожидал.
– Сейчас он тихий, ведь уже почти зима. А вот весной и летом там не протолкнуться. Нам обязательно нужно заключить как можно больше торговых соглашений между Дублином и Вендландом.
– Об этом я и сам догадался, – отрывисто бросил Олаф.
Он заерзал на краю сиденья, словно ожидая, что в зале вот-вот начнется потасовка. Гита туповато улыбнулась мужу и предложила ему еще вина.
– Нет, любовь моя, – ответил Олаф. – Может, лучше поищешь мне эля с медом?
Гита хихикнула, радуясь возможности оказаться полезной.
– Схожу в погреб Ситрика за самым лучшим бочонком. Я-то знаю, где они спрятаны.
Она убежала с искренней улыбкой, делающей ее еще прелестнее обычного. Олаф постучал пальцами по столу и перевел взгляд на своих воинов, которые что-то обсуждали возле очага. Я набрала в грудь воздуха.
– Прости меня за сказанное о твоей матери.
Олаф пожал плечами:
– Ты волновалась из-за сына. Я понимаю.
– Это меня не оправдывает. Я же знаю, ты делаешь все возможное, чтобы вернуть земли, принадлежащие тебе по праву. Мать бы очень тобой гордилась.
Он сжал крестик с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
– Знаешь, я ведь разыскал ее. Те работорговцы ее не убили.
– Я не знала…
– Никто этого не знает. Когда нас поймали работорговцы, они изнасиловали мать на глазах у меня и отчима, и для всех, кроме меня, эта история тем и закончилась. Но я вырос, покинул Киев, разузнал, куда ее продали работорговцы, и поехал туда. Оказалось, что ее насильно держали в публичном доме, где она и умерла через три года.
– Мне жаль, что ты не успел ее спасти.