Шиван Вивьен – Последние парень и девушка на Земле (страница 66)

– Пойду домой и выброшу свою речь в мусорное ведро.

– Давай кое-что сделаем. Прежде чем ты закончишь школу, тебе следует пережить хоть одно дурацкое приключение, особенно потому, что ты не пойдешь на тайный выпускной бал.

– Тут ты попала в точку.

Я покачала головой:

– Ливай, вся твоя беда заключается в том, что ты не умеешь отрываться.

– Почему не умею? Умею.

Я сложила руки на груди:

– Ну, давай, оторвись! Прямо сейчас!

– Что? Сейчас? Прямо сейчас?

– Ну да. Готовьсь… цельсь… Отрывайся! – Ливай стоял, непонимающе глядя в пространство. – Вот видишь, я была права.

– Перестань. Просто я не знаю, как мы с тобой сейчас можем оторваться.

Я дернула его за пояс, потянула за связку висящих на нем ключей:

– У тебя есть доступ практически к любому зданию в городе. Неужели в нем нет такого места, куда ты хотел бы пойти? Ничего такого, что ты хотел бы увидеть?

– Нет, такого, куда нам разрешено входить, нет.

Я широко раскрыла глаза:

– Вот это другой разговор! Давно бы так! Так пошли туда. Где это?

Он откинул голову:

– Я не знаю. Думаю, если бы мне пришлось выбирать, я бы, наверное, выбрал… кинотеатр.

В Эбердине был один кинотеатр с одним-единственным экраном, и находился он внизу, рядом с лесопилкой. Его построили для ее рабочих, и мой дедушка рассказывал мне, что мальчишкой он мог попасть туда всего за один доллар.

Нельзя сказать, что эбердинский кинотеатр шел в ногу со временем. Звук в нем был паршивый, а сиденья страшно неудобные. Попкорн там был несвежий и слишком соленый, а газировка в фонтанчике иногда имела странный химический привкус. Но мы все равно туда ходили, особенно в дождливые дни летом, когда делать было больше нечего. Моим любимым временем в кино была предрождественская неделя, когда там крутили старую копию «Чудесной жизни» и пускали бесплатно всех, если они приносили банку-другую консервов для городского благотворительного продовольственного фонда.

Но после того, как Морган получила права и машину, мы стали ездить в мультиплекс в Риджвуд, где сиденья были расположены амфитеатром, имелся звук Долби и прилавок, на котором теснились различные изысканные приправы, которыми ты мог посыпать свой попкорн. Сейчас я чувствовала себя виноватой из-за того, что бросила нашу родную киношку ради более шикарного и современного развлечения.

– Рабочие уже начали поворачивать русло реки, так что вода там стоит высоко.

– Ну, если мы не сможем попасть вовнутрь, то, значит, не судьба. Но можно хотя бы попытаться. – Ливай пнул что-то – может быть, камень. – Я обещаю надеть строительную каску, светоотражающий жилет и спасательный пояс… все, что скажешь.

Ливай взобрался на свой велосипед:

– Ладно. Но если там внизу кто-то есть, нам придется уехать, понятно? Если бы мой отец узнал, что я это делаю, он бы меня убил.

Я кивнула:

– Это точно.

Задача оказалась куда более трудной, чем мы ожидали. Ливай посадил меня на свой велосипед. Как он и говорил, улица, на которой стоял кинотеатр, была затоплена. Мы не могли к нему даже приблизиться. Я думала, что Ливай просто развернется и поедет назад, но вместо этого он положил стоячую опору для велосипеда рядом с каким-то ангаром и, отперев висячий замок, вывел оттуда байдарку и вытащил два спасательных жилета.

– Откуда ты знал, что там все это есть? – спросила я.

– Это спасательные средства. Для строителей. – Парень протянул мне спасательный жилет. – Давай, – сказал он. – Ты обещала.

Пробраться внутрь кинотеатра через парадный вход было невозможно. Вода доходила до половины его стеклянных дверей. Но Ливай, гребя одним веслом, обогнул здание, и мы подплыли к задней его части, где была кирпичная стена. Подняв весло, он подцепил спускную часть пожарной лестницы и опустил ее. И мы оба полезли вверх. Дверь на первой лестничной площадке была заперта, и мы взобрались на следующую. Теперь мы находились на уровне примерно третьего этажа, но, поскольку внизу была вода, я сказала себе, что это не так уж опасно.

И все же мое сердце колотилось как бешеное.

Ливаю удалось открыть дверь. После того как он включил свой карманный фонарик и посветил лучом вперед, он позволил войти и мне.

Длинный коридор, оклеенный старыми афишами, вел к крошечной двери. Она открылась, и мы оказались в будке киномеханика. Здесь стояли два складных стула и большая металлическая плита, на которой раньше стоял кинопроектор. Но теперь его здесь уже не было.

В будке киномеханика было застекленное окно, открывающееся на кинозал. Я сложила руки трубочкой, прижала их к стеклу и попыталась заглянуть внутрь. Ливай подошел и направил вниз луч своего фонарика, как луч кинопроектора. В луче света плясала пыль. Видны были только половина белого экрана и половина сидений в самых задних рядах. Все остальное уже скрылось под водой.

– Молодец! – сказала я. – Пожалуй, это самая классная картина, которую я когда-либо видела.

Минуту Ливай молчал.

– Мы с мамой посмотрели здесь все до единого фильмы о Гарри Поттере.

У меня заболело сердце.

– Как она умерла?

– Так ты не знаешь? Я думал, что это знают все. – Я покачала головой. – Разбилась на машине. Поэтому на Главной улице и установили светофор с мигающим красным сигналом.

О, господи! Я вспомнила свой разговор с Ливаем, когда я сказала, что все проезжают на этот красный свет. Мне захотелось свернуться в клубок и умереть.

– Все в порядке. По правде говоря, мне хорошо, когда я говорю о ней. Мой отец никогда о ней не говорит, так что у меня мало возможностей это делать.

Луч фонарика упал на лицо Ливая, и он вытер глаза рукавом:

– Вот уж не думал, что заплачу. – Вряд ли парень хотел, чтобы я это видела, но он не стеснялся. Ливая надо было принимать таким, каким он был.

Я этого не ожидала. Я просто хотела, чтобы Ливай позабавился, получил удовольствие. А теперь он стоит и плачет, вспоминая свою погибшую маму. Я подошла к нему и обняла его. Я обняла его, как Морган обняла Элизу, когда та увидела, что осталось от ее дома. Как друг, который хочет быть рядом, когда его другу плохо. Я не позволила себе думать о людях, которых я в последнее время в этом смысле подвела. Я просто сосредоточилась на том, чтобы поддержать в эту минуту Ливая, и постаралась думать, что этого достаточно.

Мне казалось, что каждый день мама приносит домой с работы какой-нибудь странный предмет, артефакт из чьей-то жизни. Что-то такое, что у них просто рука не поднималась выбросить, но что не имело смысла забирать с собой. На них всех лежал отсвет чего-то старинного, винтажного, потому что почти все ее пациенты были старыми людьми. Набор хрустальных подсвечников, который хорошо бы смотрелся за ужином на столе чьей-нибудь бабули. Старый проигрыватель, к которому прилагался футляр для переноски. Взятая в рамку коллекция двадцатипятицентовых монет, выпущенных каждым штатом в период с 1999 по 2008 год.

Я помню, как держала в руках шерстяной плед в пластиковом мешке. Он был совершенно новый. Не могу поверить, что кто-то просто взял и выбросил его. Я подумала, что он будет хорошо смотреться в моей комнате. Он был светло-голубой, с разбросанными по всему фону птицами.

– Эту штуку можно увидеть в продаже в каждом универмаге «Мэйси» по всей стране. Но шерстяной плед, связанный вручную их собственной бабушкой? – удивилась я. – Вот что нельзя заменить ничем и никогда.

– Пожалуй. – Мама согласилась со мной.

Сначала все эти вещи начали скапливаться в самых неожиданных местах в нашем доме. Они заставали меня врасплох. Бывало, я проходила по гостиной, готовясь подняться к себе наверх, когда на глаза мне попадалась чья-то старинная вещь. И тогда я останавливалась и начинала думать: «Сколько времени здесь уже находится эта картина, на которой изображен тропический закат? А этот керамический журавль?»

Каждый полученный моей мамой в дар предмет имел свою историю. Каким образом его приобрели, что он значил для людей и как они радовались, зная, что могут передать его ей. Я знаю, от этого маме становилось еще труднее избавиться от чужих вещей. Это было все равно что выбросить на помойку чье-то воспоминание. Даже если это были вещи самые банальные, у каждой из них была своя история. Плед, как я потом узнала, был куплен для чьей-то дочери, студентки колледжа, которая умерла от передоза. После этого я не могла уже расстелить его на своей кровати и отнесла обратно на первый этаж.

Мне не нравилось чувство, которое возникало у меня, когда мама приносила домой все эти вещи, и особенно потому, что мы даже еще не начали строить наши собственные планы на будущее. Это казалось мне дурным предзнаменованием. Все наши яйца были в одной корзине, мы все поставили на спасение Эбердина. Запасного плана, плана «Б», у нас просто не было.

Тут мне надо кое-что уточнить. У нас не было плана «Б», в который посвятили меня.

Я узнала о нем в тот день, когда я искала какое-нибудь старое платье мамы, чтобы надеть его на тайный бал. В гардеробной в ее спальне я не нашла ничего подходящего, так что я стянула вниз лестницу, ведущую на чердак и начала взбираться по ней вверх.

– Куда ты направляешься?

– На луну.

Мама сложила руки на груди:

– Что тебе понадобилось на чердаке?

– А что? Разве мне туда нельзя?

– Я просто не хочу, чтобы ты все там переворошила и оставила все в беспорядке. Если тебе нужно что-то определенное, скажи мне, и я тебе это принесу.