Шимун Врочек – Холодное пламя жизни (сборник) (страница 36)

Время, а вернее – необходимость его измерения, уже лет двадцать как утратила свое значение. Наверняка где-то в заросшем паутиной и пылью НИИ все еще тикают, неумолимо отсчитывая секунды, атомные часы. Мир за стеной успел вернуться в темное средневековье, люди заново учатся делать луки, копья и изобретают порох, а молекулярные, квантовые часы тикают. Хронометры стали дорогой безделушкой-аксессуаром, вроде перстня.

Басмач снова посмотрел на часы, сверился с видневшимся сквозь облака солнцем, подвел стрелки и затопал вперед. Встретиться с заказчиком предстояло ближе к закату в плавучей рыгаловке «Скрябин».

Когда часы показывали 15.00, он стоял перед длинной, ржаво-синей, облупившейся от времени посудиной, пришвартованной в старице реки Сок. Дебаркадер – не то плавучий ресторан, не то баржа-склад, переделанная в подобие корчмы, – цеплялся тросами за бетонные блоки, сложенные на разрушенной набережной, и приглашал зайти, выпить-закусить, выпростав на берег «язык» широкого дощатого трапа. Ветер, шуршавший пожелтевшим камышом и рогозом, пах тиной, болотом, помоями и сто раз пережаренным жиром. Басмач поморщился, шмыгнул породистым носом и взошел на борт по скрипящим доскам.

Сразу у входа его встретили они! На глазок – где-то третий размер. Обладательница сразу трех сисек под тонкой, облегающей тканью застиранной блузки подпирала широкой задницей косяк и улыбалась. Басмач не то, чтобы не любил шлюх, да и они не то, чтобы не любили его в ответ, но сейчас было не до нее. Включив на секунду «кавказца», он ткнул пальцем в потолок и громко воскликнул:

– Уай! Какой красата радом, а я ай-ай на мэли, што подэлать… – и прошел мимо сразу потухшей «бабочки».

Корчма, судя по сцене и барной стойке с зеркальным стеллажом и шеренгой бутылок, все же была в прошлом плавучим рестораном. Пол из грубо обструганного горбыля белел свежей древесиной и пах хвоей. Было просторно и не людно, из всех столов, накрытых клеенчатыми скатерками, была занята едва ли треть.

Справа от стойки виднелась доска, наверняка уворованная из ближайшей школы. На черной поверхности рисовала «меню», переставляя от усердия ножки в потертой джинсе, опрятно-круглозадая деваха с пушистой шевелюрой цвета кофе. Из-под ее мелка выходили то рыба на тонкой спице, то подобие чебурека, в который завернули мясного и овощного вперемешку. Басмач почесал переносицу, вспоминая название мексиканской шаурмы…

– Чего желаете? – прогудело справа.

Басмач чуть не подпрыгнул, чтобы попутно рубануть кинжалом по источнику звука, но вовремя остановил руку, вынув клинок из ножен до половины. Сумевшая подобраться на расстояние вытянутой руки двухметровая сисястая бабища в клетчатой рубахе, заметив это, лишь приподняла бровь и чуть ухмыльнулась некрасивыми, тонкими, как разрез ланцета, губами на крупном лице. Басмач ругнулся про себя, убрал руку с ножа и вспомнил:

– Така! – на его окрик обернулась деваха, рисовавшая меню для неграмотных, не умевших читать имбецилов – как когда-то делали в сети кафешек с утиным названием. Обернулась, посмотрела вокруг, повела круглым плечиком и продолжила рисовать горшочек с варившимся в нем, судя по полоскам, окунем.

– Чего? – снова прогудела клетчато-сисястая.

– Я спрашиваю – чем кормите, хозяйка?

Пока «хозяйка», пустившись в пересказ всего рыбно-грибного многообразия, включила заученную и сто раз говоренную пластинку, Басмач ругал себя мысленно за то, что расслабился – еще и в людном месте. Терять бдительность – это неправильно, опасно. Отвлекся на мелочь, а проснулся уже на небесах, ну, или у бурлящих котлов, что скорей всего.

– Так, – он побарабанил пальцами по липкой клеенке. – Суп, говоришь, из рыбы? Нет, пожалуй. Шашлыков из сомятины. Почем?

– Две пятерки.

– Дорого, – хмыкнул Басмач. – Ну, давайте две порции.

– Хорошо, – кивнула лошадиной головой официантка-вышибала.

– Травник?

– На чайном грибе.

Басмач сморщился. Помои из плесени, по недоразумению названные чаем, он как-то не уважал.

– Кипятку, пожалуйста, чайничек. И стакан.

– Три пятерки, – прогудела гренадерша. Басмач мысленно пересчитал свои финансы и кивнул. Топая ножищами сорок пятого размера, официантка скрылась за стойкой.

Глядя ей вслед, Басмач решил, что есть еще бабы в русских селеньях, которые могут и танк на скаку, и в горящий бункер, если понадобится. Вот собрать дивизию таких сисясто-двухметровых – и можно континенты захватывать.

Бородачу было скучно и досадно. Надо было выплеснуть, выместить зло на подходящей мишени. Басмач гулял взглядом по кабаку, любовался джинсовыми округлостями художницы, но та, дорисовав меню, вытерла с пола осыпавшуюся с мелка белесую пыль и ушла за сцену.

На сцене вяло извивались две девахи-мутантки с плохой кожей в наростах-бляшках. То, что кожа у них плохая везде, было понятно сразу, так как прикрыты они были лишь ошейниками и подобием трусов из оконного тюля в крупную ячейку. Танцевали они не в такт под назойливое бряцанье на доске с натянутой леской. Звуки этой «гитары» царапали слух, распаляя и без того кипевшую в груди черную злобу. Басмач решил, что жертву он выбрал. Из-за стойки вынырнула клетчатая, подхватила у толстого, опухшего донельзя одноглазого бармена чайник и зашагала к столу.

Широкая жестяная плошка-поднос с шашлыками, тихо звякнув, плюхнулась перед Басмачом, ударив в нос приятным, только что с огня, шкворчащим жарено-мясным. Рядом стукнул об доску-подставку пыхтящий алюминиевый чайник где-то на пол-литра.

– Вай! Спасыба, хазаюшка! – вновь включив «кавказца», воскликнул Басмач, улыбнувшись официантке своей самой обаятельной улыбкой. Гренадершу тут же как ветром сдуло, лишь плоская задница мелькнула за стойкой. А бармен злобно зыркнул, грохнув стаканом об стойку. Но Басмачу было плевать, он откусил горячее, сочащееся жирком мясо сома и заурчал от удовольствия.

«Хорошая еда, хороший дом, что еще нужно?» – вдруг всплыла в памяти фраза. Еда и впрямь была хороша, но чего-то не хватало. Он полез в изрядно похудевший рюкзак, порылся и выудил туго свернутый целлофановый пакет. Развернул хранящийся в нем пузырек, открутил крышку и обильно посыпал мясо смесью черного и красного перца. Что-что, а поесть он всегда любил.

Покончив с первой порцией, бородач вытер руки о кусок материи, служивший ему и платком, и паклей для чистки оружия. Порылся еще, достав из рюкзака пучок сушеных трав: иван-чай, веточку шиповника с пятеркой крупных, чуть сморщенных коричневых ягод. Закинул травки в чайник и принялся поедать второй шашлык, присыпав его перцем.

Откинувшись на скрипучем стуле, он тянул горячий травник из обжигающей алюминиевой кружки, чуть помятой с одного бока, чувствовал приятную тяжесть в желудке, и казалось, что, в общем-то, жизнь налаживается. И оплывший от жира бармен – не зажиревшая на харчах свинья, а вовсе даже больной человек и, судя по отеку во всю рожу, переходящую в плечи, больной почками. Рабыни, топчущие когтистым маникюром дощатую сцену, пожалуй, хорошенькие. А мелькнувшая на минутку круглопопая и растрепанно-пушистая художница – так вообще красавица из красавиц.

Правда, двухметровая официантка с сиськами в крупную клетку все такая же страшная, но какое его, Басмача, дело? Сделал еще глоток. Обжигающая волна прошла по языку, оставив чуть вяжущее послевкусие шиповника и душистую, шибающую в нос горечь иван-чая, прежде чем ухнуть вниз по пищеводу. Красота. Сахара вот не хватает, ну или меда, но чтоб прям в сотах. Бородач посмотрел на часы: без четверти четыре.

И когда же придет заказчик? На еще одну порцию у него не хватит. А сидеть здесь просто так, возможно, и не дадут.

– А что это вы посыпали на мясо, мелкую соль или травки какие? – в этот раз официантка подкрасться не смогла. Да если бы и смогла? Хе, Басмачу было плевать, ему было хорошо.

– Перец, хозяюшка. А что? – он отхлебнул свой чай с самым независимым видом, какой только смог придать свой бородатой харе прожженного убивца.

– Настоящий?! – удивленно подпрыгнули по-мужицки кустистые брови «хозяюшки»

– Ага. Есть немного, стародавние запасы. Эксклюзив, можно сказать, остренько-пряный.

– Обмен? – прогудела официантка, наклонившись почти вплотную и выпятив все, что могло выпятиться и почти вываливалось из-под клетчатой рубахи с расстегнутым на две пуговицы воротом. Сдобрив в конце, как вишенкой на торте, вонью сто лет не чищеных зубов. Басмач отодвинулся:

– Можно. Там, правда, немного, пара столовых ложек, не больше.

– Обедаешь за счет заведения.

– М-м, – притворно задумался Басмач, делая глоток подостывшего чая и пощипывая бородищу. – Еще столько же принеси сейчас, и столько же – еще раз, когда приду, сегодня или завтра.

– Идет! – выпалила сисястая, чуть не выпрыгнув из одежды. Басмач полез в рюкзак, вытащил на свет пузырек от лекарства с пробкой под винт и передал в лапищу официантки. Она свернула пробку, неосторожно вдохнула, сунув нос в баночку, и тут же чихнула, забрызгав соплями-слюнями сидевшего позади мужика. Бородач его не видел, лишь слышал возмущение, пока гренадерша не зыркнула на того и бухтение прекратилось.

Басмач допивал чай, сисястая хвасталась приобретением художнице и бармену, одноглазый показал большой палец, Басмач отсалютовал стаканом. Безрукий гитарист все так же издевался над слухом посетителей, а голые мутантки топтались на сцене невпопад.