Шимун Врочек – Холодное пламя жизни (сборник) (страница 32)

Но чувство не возвращалось, как ни ворошил грязь на дне. Всплыли только блеклые воспоминания об их коротких встречах: Гордей как бы случайно проходил мимо, Соня выбегала якобы размять ноги. Потом странник пропал, подруга искала его и погибла, потому что никого не оказалось рядом. Может, хотя бы совесть проснется? Но и она притаилась где-то там внизу, за громадной дверью с поворотным колесом, ключ от которой хранился у другого человека.

Бывшие соратники не сторонились, но и не заступали дорогу. Смотрели без злобы, но и без интереса, будто прошлой зимой ничего такого не произошло и жизнь идет своим чередом. Как и раньше, Гордея старались не замечать, как не замечают забытый гаечный ключ или ржавый топор.

– Все-таки пришел, – прохрипел Яков и растянул обветренные губы – и не понять, то ли это улыбка, то ли гримаса боли.

Он сильно сдал: от сурового, высеченного из гранита командира не осталось и тени, а на смятых захарканных кровью простынях лежала догорающая оболочка, немощный обломок былого величия.

– Присядь.

Мужчина подчинился – как и всегда.

Как и всегда, его лицо напоминало пластиковую маску с живыми глазами.

Яков хотел что-то сказать – вдохнул поглубже, чудом не сорвавшись на кашель, приоткрыл рот, но так и не произнес ни звука. Человек напротив – не тот, с кем стоит говорить по душам, даже если очень хочется.

Даже если очень надо.

Старик не ждал от него ни споров, ни упреков, хотя ученик имел на них полное право, лишь привычную выжидательную тишину, но странник вдруг спросил:

– Почему?

– Почему что? – речь больного превратилась в пьяное бормотание. – Почему взял тебя? Почему не давал спуску? Почему все время требовал большего?

– Нет, – перебил Гордей, ведь собеседник мог перечислять до утра, а стоящая у изголовья смерть не собиралась столько ждать. У нее и без того слишком много дел. – Почему я? Почему позвал не родных, не близких, не друзей… а меня?

Наставник с трудом повернул голову и долго смотрел в глаза, где горел не огонь, а северное сияние – столь необычным был этот взгляд, особенно в сравнении с бледным восковым лицом – лицом человека, чья душа таится в темнице за громадной дверью, в которой всего две узкие щелочки.

– А сам как думаешь?

Гость промолчал, Яков тоже не проронил ни слова, покуда зеленые пики на мониторе не сгладились в прямую линию.

Он пришел на кладбище, когда все разошлись. Посмотрел на старую фотокарточку на кресте, которую каким-то чудом отыскали в отделе кадров среди тысяч документов, и почувствовал что-то странное на лице. Коснулся острых скул, поднес пальцы к глазам и увидел странный блеск. Смахнул теплую влагу рукавом, но тут же появилась новая. Инфекцию, что ли, подхватил какую?

И тут дно взорвалось. Вязкий ил хлынул в стороны, дав дорогу чистейшему гейзеру, все эти годы окруженному непроницаемой стеной, которая не давала боли проникнуть внутрь и в то же время ничего не выпускала наружу.

Дверь с поворотным колесом не просто открылась, ее сорвало с петель, но цену свободы Гордею только предстояло узнать.

Анна Калинкина

Планетарий

– Вот так я и не попал в Планетарий, – сидевший у костра человек в защитном костюме натужно вздохнул, оглядывая закопченный потолок станции Баррикадная. Был он невысоким, краснолицым, в редких волосах намечалась лысина. Расположившийся напротив худенький паренек сочувственно кивнул. Эту историю он слышал уже не раз – когда Хват напивался, он по секрету рассказывал ее каждому, кто готов был слушать, а протрезвев, ничего не помнил. Но Данька делал вид, что ловит каждое его слово затаив дыхание. Он надеялся, что Хват все-таки возьмет его стажером.

Парень с детства мечтал быть сталкером. Мать за голову хваталась, когда он поверял ей свои мысли. Но пару лет назад она умерла – и теперь некому было запретить ему рисковать. И только старик Петрович, долгожитель станции – ему вскоре должно было исполниться 56 лет, – слушая горячие речи Даньки, с сомнением качал головой:

– Так ты хочешь к Хвату в стажеры пойти? Дело хорошее, конечно, но я б не советовал. Уж больно риск велик. Хват – отчаянный, далеко забирается. Несколько лет назад был у него стажер – Васька Рыжий, но однажды Хват один вернулся, Васька наверху остался. С тех пор он и не брал никого – так на него это подействовало. Так что он, может, сам не согласится. Хотя если возьмет – считай, повезло. Удачливый он. Помню, как-то был случай – пошли они наверх с Ефимом Пегим и Жилой. И на мутантов нарвались. В общем, на станцию один Хват приплелся – израненный, измученный, но живой. Слово, что ли, он волшебное знает? Может, и тебя научит, если понравишься ему?

– Я упрошу, – у Даньки блестели глаза.

– Ну, как знаешь. Я тебя предупредил, – покачал головой Петрович.

Данька потом и сам не мог поверить, что решился заговорить с известным сталкером. И что тот, вопреки ожиданиям, его выслушал.

– Ты хорошо подумал? – только и спросил он потом. – Сталкеры своей смертью редко умирают.

– Я готов, – быстро отозвался парень.

Сталкер окинул его оценивающим взглядом, о чем-то задумался.

– Ладно, – сказал он наконец, – посмотрим, как звезды встанут.

Маясь в ожидании, Данька приставал к Петровичу:

– А расскажи еще про Хвата. У него жена ведь больная, да? Почти не выходит из палатки, скрюченная, как старуха.

– Повезло им, что она вообще ноги таскает, – нахмурился Петрович. – Я тебе скажу по секрету – года четыре назад она ребенка ждала. Радостная такая ходила. Она тогда совсем другая была – худенькая, как девочка, глаза на пол-лица, взгляд ясный, волосы пушистые, светлые. Все удивлялись – чего она в Хвате нашла? Правда, он ее на руках носил, все желания исполнять старался, баловал – особенно когда узнал, что ребенок будет. Да только скоро перестали они радоваться – когда врач сказал, что младенец неправильно развивается, а роды будут стоить жизни и ему, и матери. Хват весь черный ходил тогда.

– А я и не помню.

– Да ты вообще вокруг себя мало что замечал – в молодости разве обращаешь на других внимание? Кажется, что весь мир только для тебя создан.

«Хорош мир – станция с закопченным потолком, – подумал Данька. – Коли уж выпало родиться в метро, почему не мог я родиться на Краснопресненской, которая и побогаче, и покрасивее. Там и люстры сверху свисают, и на стенах фигуры, и потолок высокий. А у нас никакой красоты – колонны квадратные, толстые, между ними проемы и потолок низкий, когда-то белым был, но чем дальше, тем грязнее».

– В общем, вышло так, что, когда ночью роды у нее начались, Хвата рядом не было – наверх ушел, – продолжал старик. – Как раз со стажером они тогда отправились. Как же кричала его жена! Все с ужасом прислушивались к тому, что в их палатке творится. Потом она вроде затихла – видно, врач ей дал чего-то. И еще через полчаса врач из палатки вылез – в глазах ужас, руки в крови, трясутся, и он этими дрожащими руками держит кулек какой-то. Никому не показали, что в том кульке, отнесли в лазарет. К утру Хвата все еще не было. И люди шептались, что, может, это и к лучшему – что судьба их с женой в одночасье прибрать решила. Она-то все равно умрет. Ей даже и не говорили, что муж с поверхности не вернулся, а она и не спрашивала, в беспамятстве была.

Но наступил уже следующий вечер, а она все еще каким-то чудом была жива. И врач, покачав головой, сказал, что если больная дотянет до утра, то есть надежда, что будет жить. И всем запретил говорить ей о том, что ее мужа до сих пор нет. Люди знали – если сталкер к утру не вернулся на станцию, то, скорее всего, он уже вообще никогда не вернется.

Но ближе к утру притащился-таки на станцию Хват – измученный весь, на себя не похожий. Один вернулся, без стажера. Первым делом спросил про жену – и скорее к ней. Она без памяти лежала, а он ее за руку держал. А через полчаса его жена открыла глаза, узнала его и попросила пить. Он заплакал даже. В общем, она выжила, но видишь сам, какой она стала. Для одного только Хвата она до сих пор красавица.

– А кулек куда дели? – спросил Данька.

Старик нахмурился.

– Кажется, Хват его на следующую ночь потихоньку наверх унес. А жена его вроде как и не помнит толком, что с ней было. Заговариваться стала с тех пор.

И теперь парень с надеждой вглядывался в лицо Хвата – а тот набрался как следует, отмечая очередное удачное возвращение сверху. И в который раз уже излагал историю своей детской обиды:

– Мать меня в планетарий привела, когда мне два годика было – а меня не пустили билетерши. Сказали: «Чего он там поймет?» Мол, пусть бы хоть четырехлетний был. Вот так взяли какие-то тетки посторонние – и не пустили дите. Власть свою показать решили. Что они понимали про меня? Может, из меня космонавт бы вышел. Может, я бы улетел отсюда к чертям еще до Катастрофы. А потом планетарий на реконструкцию закрылся, надолго, на несколько лет. Мутная там какая-то история была – одни его чинили, потом другие, теперь уже не разберешь. А когда он снова открылся – там такие цены были на билеты, что мать уже и не дергалась. Вишь, детям-то до 6 лет можно было бесплатно в некоторые залы ходить. Но пока планетарий закрытый стоял, пока разбирались, кто ремонтом будет заниматься и чего вообще из него сделают, я вырасти успел. А потом вообще все накрылось… теперь вот сидим под землей, с планетарием по соседству, а мне до сих пор так обидно, что я туда не попал в детстве из-за каких-то вредных бабок. Чего они взялись за меня решать – пойму я или нет, рано мне или нет? Кто им дал такое право? У меня, может, вся жизнь через это под откос пошла. Попадись мне сейчас эта карга старая, уж я бы ее не пожалел…