Шимун Врочек – Холодное пламя жизни (сборник) (страница 31)

На боку темно-вишневой малолитражки серели дырки от пуль, триплекс покрыла паутина трещин. Молодая женщина в деловом костюме как будто спала, откинувшись на водительское кресло. На изрешеченной блузке не было ни капельки крови – бедняга умерла задолго до того, как рядом кто-то устроил перестрелку. Позади в детском кресле сидел малыш в синем комбинезоне. Судя по пустышке во рту, он встретил смерть в спокойном сне, не проснувшись даже когда воздух рвал рев сирен и клаксонов.

В тот день мама привела Гордея на обследование – он рос чахлым и часто болел, и это, как ни странно, его и спасло. Прививки, анализы, процедуры – кто-то назовет вторым домом школу, а для ребенка им стала вторая детская поликлиника в укромном дворике напротив площади.

Собирались делать УЗИ, а перед этим врач заставил съесть сметаны или выпить сырое яйцо. Зачем – не ясно до сих пор, в медблоке университета бойцу не раз приходилось сталкиваться с ультразвуком, но глотать ничего не принуждали. Хотя сейчас он за милую душу съел бы ведро сметаны и запил десятком яиц, но тогда от кислой жижи в прямом смысле тошнило.

Малец начал хныкать, капризничать и приготовился обороняться излюбленным оружием всех недовольных карапузов – диким криком на весь этаж. Тогда врач сказала, что если будет хорошо себя вести, покажет такое, чего еще не видел ни один его сверстник, да и не все взрослые сталкивались с подобным. И не обманула.

Гордей вмиг забыл о тяжести в животе и мерзком послевкусии, едва спустился на нулевой этаж и увидел громадную зеленую дверь с поворотным колесом. И тут же повис на нем, прося показать, что внутри, но девушка строгим голосом ответила, что дверь откроется лишь во время большой беды. Кто же знал, что она уже на пороге и занесла костлявый палец над красной кнопкой.

– Ублюдки совсем охерели.

Яков сплюнул и хлопнул по обгоревшей крыше электоромобиля. Крейдеры долго вели его, прежде чем напасть. Кинули шипы под колеса, а когда диски высекли последние искры – забросали зажигательной смесью. В салоне с двумя бойцами находилась Валя Иванова – медсестра, совсем юная светловолосая девчонка, которая любила напевать, накладывая швы, и мелодичное мурлыканье помогало лучше любого наркоза.

Отряд направлялся к музейщикам – у главы общины заболела дочка: то ли острое отравление, то ли приступ аппендицита, в любом случае, ждать было нельзя, вот и отправили машину. Парней приставили для охраны – не отпускать же красавицу в город одну. Они ехали не убивать, а спасать, а их сожгли живьем.

Рация зашипела, сквозь помехи пробился встревоженный голос:

– Нашли их. Окопались в квартире неподалеку. Палить перестали, похоже, патроны кончились. Берем?

– Нет. Ждите.

Гордей разглядывал потертости на дерматине – каждая напоминала то очертания Черного моря, то дубовый листок, то разлитую краску. Взгляд мужчины не выражал ничего, кроме напряженной готовности – за минувшие пять лет никто не видел в его глазах иного. Лицо – маска, тело – мраморное изваяние, и только пальцы вприпрыжку вытанцовывают на рукояти ТТ.

– Оставь, – учитель протянул изогнутые ножны. – Возьми вот это.

Скопленное оборудование и опыт мастеров превратили стальной лом в полутораметровый скальпель, рассекающий кожу и плоть собственным весом, а в умелых руках шинкующий кости как капусту. Руки мужчины были умелыми.

– Твари должны дрожать. Это не месть. Это не казнь. Это знак. Предупреждение. Пусть запомнят его надолго.

– Так точно, – без намека на эмоции отчеканили в ответ.

– Приступай.

Когда вопли стихли, командир осмотрел комнату и кивнул. Пожалуй, старик впервые остался доволен результатом. Пол, стены, потолок – все в бурых брызгах, а посреди заваленного обрубками и требухой зала – оцепеневший ученик. Он сделал свою работу – сделал как надо – и замер, отключился, словно станок с ЧПУ по завершении программы. С кончика меча в лужу на паркете падала кровь – кап-кап-кап – и больше ни единого звука.

– Что чувствуешь? – спросил наставник.

– Вонь.

После разговора в оружейной Гордей ни разу не встретился с Соней, хотя чувства еще не угасли. Пройдет много лет, прежде чем костер в душе превратится в блеклые уголья, которые утонут в илистой мгле.

Он не боялся ничего, кроме гнева командира, и полностью порвать поводок не удалось до сих пор. Мужчина разучился мыслить и действовать без оглядки на мнение старика: что он скажет, если поступлю так? Как отнесется, когда сделаю этак? Вот и сейчас, меряя аллейку чеканным шагом, он с трудом понимал, зачем идет на рокот ветряков. Ему бы ничего не сделали, если бы послал гонцов куда подальше или вовсе перебил – не смогли бы, как бы ни старались, ведь из волчонка вырастили не волка, а волкодава. Уйдя полгода назад, Гордей не вернулся лишь потому, что Яков не велел, а отпустить столь ценный кадр пришлось по одной простой причине: он стал опасен для своих же.

Прошлой зимой шуховцы потеряли весь урожай. Какие-то уроды (какие именно, так и не выяснили, но пеняли на крейдеров) взорвали теплицу. Сперва думали, часовые прозевали врага и подпустили в упор. Яков так рассвирепел, что без суда и следствия приговорил парней к расстрелу. Слава богу, земля успела промерзнуть, и пока бедолаги долбили канавы, выяснилась страшная правда.

По зданию издали отработали из гранатометов, разом пустив три снаряда в стык стен – самое прочное и в то же время уязвимое место. Ферму обустроили в крытом бассейне, которому не хватило жалкого метра длины до олимпийского стандарта. И если старый корпус построили в пятидесятых с учетом реалий холодной войны, то новый (включая бассейн) – в конце девяностых, поэтому о прочности конструкции и речи не шло.

Рухнул целый угол, а вслед за ним просела крыша – такую пробоину целлофаном не заткнешь, а на улице минус тридцать. Пока всем миром пытались хоть как-нибудь залатать брешь, вода в гидропонике перешла в известно какое состояние, уничтожив и колбы, и посевы. Пакость ублюдки устроили знатную (откуда только «трубы» взяли?), но не смертельную. Теплицу восстановили, однако урожая пришлось ждать до лета. Нет, голод общине не грозил – запасы имелись, но пайки пришлось урезать. Первыми с довольствия сняли бойцов – и так в город ходят, там и прокормятся.

Решение суровое, но справедливое, зато женщинам и детям не придется засыпать под урчание животов. Месяц диета шла без проблем, на второй в кабинетах только и говорили, что о еде, а на третий случилось то, из-за чего Гордея ждала новая жизнь вдали от альма-матер.

Поздней ночью в казарму пробрался Мишка – внук ректора, который ни о каких диетах прежде и слыхом не слыхивал. В то время как все вокруг были стройны и подтянуты, парнишка ходил пузом вперед и тряс румяными брыльями. Несмотря на избалованность, ослушаться деда он не смел, вот и решил провернуть все тайком. Пухлый хитрюга знал, чем богаты тумбочки охранников, и когда от углеводной ломки стало совсем невмоготу, отправился в рейд за галетами, сгущенкой, шоколадом и прочими прелестями из добытых потом и кровью НЗ.

Лазутчик из Михаила, как танк из «запорожца», и о приближении вора бойцы узнали шагов за сто, но не подумали и пальцем пошевелить, ведь расхититель сладостей известно чей родственник. И когда сопящий и шаркающий ниндзя заскрипел дверцами, все притворились, что крепко спят.

Все, кроме Гордея.

Толстяк выжил лишь потому, что шпионов велели брать живыми, но не обязательно здоровыми. Семь человек – семь откормленных и обученных лбов – пытались оттащить соратника от добычи, а тот отмахивался, как от сонных мух и крутил «лазутчика» в бараний рог. После взрыва теплицы Яков приказал бороться с диверсантами любой ценой, а приказы наставника не обсуждаются. И только выбежавший на шум командир сумел угомонить подчиненного, гаркнув на ухо одно-единственное: «отставить!».

Потом был долгий разговор с ректором, вернее – монолог, потому что старик с пунцовым лицом орал не своим голосом, не давая вставить ни слова.

– Кого ты, лядь, вырастил? Посмотри на него! Он же не человек уже, он зверь, нахер! А если ему мозги коротнет? Передавит всех, как цыплят!

– Сергей Николаевич… – начал Яков.

– Молчать! И убери своего шакала с глаз долой! Я его и к забору не подпущу, понял?

Он еще долго бушевал, пуча зенки и размахивая кулаками, а когда наконец ушел, держась за грудь, Яков произнес:

– Ты все слышал. Свободен.

И Гордей ушел, но о настоящей свободе он мог только мечтать.

– Так это… – лавочник потер опухшие веки. – Нет ее.

– А где она?

Старик смерил гостя хмурым взором и беззвучно зарыдал, прикрыв лицо ладонью и прижав обмотанную тряпьем культю к груди. Чуть позже боец у входа пояснил, что месяц назад Соня ушла в город – сказала, хочет найти кого-то.

– А потом?

– А потом вернулась, – охранник сплюнул и щелчком отправил бычок в затяжной полет. – С пулей в боку. Часок помучилась и того… Кладбище у нас знаешь, где? У моста в конце сквера, вон там. Могилка свежая, не пропустишь.

Гордей простоял над холмиком до заката, силясь всколыхнуть вязкий ил и освободить из плена позабытое чувство, что заставляло раз за разом менять маршрут и собирать по квартирам больше хлама, чем просили. Теперь-то он знал, что девушкам нужны не платы и медь, а цветы – вечные розы, на ощупь неотличимые от пластика, легли на пропахшую дождем землю.