Шимун Врочек – 13 монстров (страница 62)
Андрей закрыл глаза и постарался вспомнить все до мельчайших деталей: то лицо… точнее то, что показалось ему в темноте лицом, влажные отблески чужих глаз и зубов, языка, носа… разве это был рот – отверстие, огромное черное отверстие, круглое, с подвижными мокрыми краями, в каком-то смысле похожими на губы. Все случилось слишком быстро. А лицо, и голова, и тело? Будто в рыхлом китайском пуховике перед ним дрожал не человек, а извивался огромный дождевой червь или что-то в таком роде. А потом… что было потом? Произошедшее теряло ясные очертания. Возможно, он толкнул существо ногами, пихнул, и сам едва не отправился следом, вниз, на торчащие из земли прутья, а чужак полетел заодно со своим товарищем, и оба они упали на прутья с каким-то глухим и одновременно сочным хлопком. Наверное, прутья проткнули обоих. Перед глазами поплыли круги, навалилась тяжесть.
Врач оказался сущий дьявол – с какой гнусной и злорадной ухмылкой он содрал присохший к мясу бинт. Сказал, что свежую кожу придется содрать еще раз, два или даже три раза, как только она подсохнет корочкой, иначе в месте ожога на всю жизнь останется некрасивое уплотнение. Андрей жмурился и шипел от боли, но терпел. С новым бинтом, аккуратно наложенным на правую стонущую руку, он продолжил патрулировать метро. Раз за разом внимательно исследовал пустеющие на конечной станции вагоны. Уборщица, которая встретилась ему в день исчезновения Анечки, грустно и задумчиво за ним наблюдала. И качала головой, когда видела, как он в очередной раз выходит из пустого вагона, провожая цепким взглядом очередной поезд.
– Зря все это, – как-то произнесла она, толкая мимо свою шумящую рыжую улитку.
Андрей сделал вид, что не слышит.
Наконец ему повезло. На конечной вышли все, кроме двоих: огромного бесформенного мужика и прижимавшейся к нему кривоватой старушки. Андрей разглядел их, когда вагон опустел. Мужик в черной шапке и пуховой куртке с высоким толстым воротником, закрывающим половину лица, и прилипшая к нему худая женщина. Проверяющая в синем жилете прошла мимо, встала у открытой последней двери, замерла на секунду, подняла руку с рацией. Время замедлилось, сердце заколотилось, от черных волн перед глазами вагон то темнел, то слепил. Андрей сначала вышел вместе со всеми, а когда двери уже начали закрываться, решительно запрыгнул в вагон. Резиновые зубы цокнули за спиной, Андрей подбежал к этим двоим, сидящим без всякого движения, зацепил мужика за воротник и потянул на себя. Забыв про боль, про забинтованную руку, рванул так, что с пальцев чуть не посыпались ногти – огромное тело не сдвинулось ни на миллиметр, оно точно вросло в сиденье, приклеилось к обивке, словно его привинтили к вагону, как несгораемый шкаф на случай землетрясения. Андрей упал на спину, звонко ударившись затылком о сиденье, и ошалело уставился перед собой. Их лица показались неживыми, серые сухие глаза, бледная пепельная кожа. Андрей встал и ударил мужика кулаком по лицу. Мужик даже не вздрогнул, но лицо его исказилось, заворочалось, что-то перекатывалось и возилось внутри. Андрей отшатнулся.
Когда двери снова открылись, в вагон влетела надутая проверяющая. Лицо ее было красным, ноздри превратились в два огромных черных отверстия.
– Вы это видите, видите?! – закричал Андрей, вытягивая перед собой забинтованную руку.
– В обезьянник захотел? – грозно прошипела женщина. – Обеспечу! Ну-ка, выметайся отсюда, чертов алкаш. Пошел прочь, сейчас наряд вызову.
– Да вы посмотрите! Это они забрали Анечку, они! Кто это? Что?! Неужели вы не видите?
– Вали отсюда! Сколько можно здесь околачиваться? – Она вышла на станцию, и Андрей вздрогнул от неожиданного скрежета рации.
По лестнице спустились полицейские, заперли Андрея в клетке, составили на него протокол о нарушении общественного порядка на станции, выписали штраф и к часу ночи отпустили. С этой бумажкой он встал на пути уборщицы и ее послушной улитки.
Женщина остановила перед ним свою яркую машину, подошла и, озираясь, прошептала:
– Жуткое дело… ты так долго не протянешь…
Андрей уставился на ее мясистые губы, бинт на его руке напитался кровью и потяжелел, на кончике указательного пальца набухла красная капля. Поврежденные ногти ныли тупой болью. Уборщица оглянулась, безмолвными тенями мимо проплыли какие-то люди.
– Они что, их не видят… – начал Андрей и осекся, покусывая губы, в голову постучалась мысль, не сошел ли он с ума, может, и нет никаких уродов, а это все ему кажется, но как же объяснить тогда его руку и прочее…
Женщина нахмурилась, всматриваясь в него – в грязную бороду с перьями проседи, в морщины на лбу и мечущиеся зрачки. Казалось, что ее выцветшие глаза читают мужское лицо, проверяя намерения его владельца на твердость.
– Что же делать? – осторожно спросил Андрей скорее у самого себя.
Уборщица прикрыла рот рукой, по щеке покатилась слеза. Женщина смахнула ее к уху и молча вернулась к ручкам своего аппарата. Показала Андрею жестом, чтобы не мешал, но тот остался.
– Отойди! – крикнула уборщица и добавила сквозь зубы: – Ты дурак, ты погибнешь, даже если вернешься… – голос ее утонул в звоне прибывающего поезда, Андрей продолжал стоять. Наконец женщина снова подошла к нему и произнесла с неожиданным напором:
– Надо стать одним из них… для этого есть одно простое правило, но очень трудное, ты запомни его, оно касается их и тебя и пригодится потом, в нем весь смысл, – она вдруг запнулась, точно сверяясь со своим внутренним голосом, вытерла лицо и добавила совсем тихо, едва слышным шепотом, внутри которого будто хлюпала грязь: – Ты то, что ты ешь.
Андрей с недоумением посмотрел на уборщицу.
– Ну, а если не понял, значит, и делать тебе там нечего, и себя погубишь, и девочку свою профукаешь. Больше ничего не скажу, и так грех на душу взяла, проваливай отсюда, у меня смена, вода сохнет.
Андрей задумчиво отошел в сторону, перебирая в голове ее слова, словно раскисшие горошины. Слова облепили его, одни большие и тяжелые, другие мелкие и ущербные. Он посмотрел на свои забинтованные руки и отправился домой. И с каждым новым шагом мысли его словно утрамбовывались и укладывались в правильном порядке, обретали некую стройность. Шаги становились все уверенней и крепче. Андрей поднялся по эскалатору и вынырнул в желтушный кисель улицы. Морозный ветер тут же влепил ему свою дежурную пощечину. От жуткой догадки всё остановилось. Андрей провел рукой по вспотевшему лбу, зажмурился и согнулся над ближайшей урной от неожиданного приступа рвоты.
Как было сказано Гиппократом: ты есть то, что ты ешь, но это правда лишь отчасти. Съев, например, курицу, не станешь курицей, съев картошку, не станешь корнеплодом, а питаясь говядиной, свининой или бараниной, не станешь говядой [13]. Но в детстве Андрей верил в подобное превращение. Его бабушка утверждала, что, если он хочет быстро бегать, ему надо съесть сто куриных ножек. Он отодвигал ножки в сторону и брался на крылышки – в семь лет ему хотелось не бегать, а летать. Со временем бабушкин обман был развеян. Понимание реальности пришло с возрастом, с годами жизненного опыта, в котором детской мечте не нашлось места. На основании тысяч примеров, мечта была признана невозможной. Каждый человек однажды мирится с этим, но стоит у него появиться ребенку, и детская мечта снова расправляет свои ослепительные крылья.
Андрей привязал веревку к бетонной плите и спустился к торчащим из недостроенной опоры моста прутьям, их покрывали розовая ржавчина и белесый иней. На этих прутьях, как на вилке, застыли тела тех странных существ, с которыми он дрался в ночь, когда кислота обожгла ему руку. Мороз добил их, а снегопад превратил в неприметный сугроб.
За спиной у Андрея висел рюкзак, в нем лежали горелка, нож, вода и спирт. Он наклонился к замерзшему телу, выискивая фонариком подходящее место, достал нож, подковырнул острием пуховик и вздрогнул от неожиданности. Кроме разве что своей формы, это существо действительно не имело ничего общего с человеком. Однако формы ему оказалось достаточно, чтобы успешно маскироваться среди прохожих. До чего же мало они замечают.
Андрей содрал с трупа одежду и добрался до тела, нож звякнул по замерзшей в камень плоти, как язык по колоколу. Он поджег горелку и направил лезвие пламени на оголенный участок тела. Всего через четверть часа оно нагрелось, и Андрей смог отковырять от него кусочек – на ноже висела то ли кожа, то ли жир, что угодно, только не мясо. Оно воняло протухшим кефиром. У Андрея закружилась голова, он обрызгал гадость спиртом, положил в рот, и его тут же вырвало.
Вытерев губы, он задумался, как быть. Эти размышления прервал хруст шагов наверху, за краем котлована. Он потушил фонарик, выключил горелку и спрятал нож под куртку. Шаги приблизились и стихли. Снова стало слышно далекую улицу и собственный глухой пульс вперемежку с неровным дыханием. Сверху донеслось едва различимое чавканье. Примерно через пять минут оно прекратилось, и над котлованом прогудел чей-то утробный рык, похожий на отрыжку. Снег снова захрустел, с каждой секундой все тише и дальше от котлована. Андрей включил фонарь, вырезал из трупа небольшой кусок, смочил спиртом и решительно отправил эту мерзость в рот. Подавляя рвотные спазмы, прожевал, проглотил, запил водой. И так несколько раз, пока в животе не потеплело, а во рту не возникло необычное послевкусие. Андрей обтерся рукавом и к собственному удивлению заметил, что, несмотря на резкий вкус и неприятный запах, ему понравилось…