Шимун Врочек – 13 монстров (страница 41)
В свете разбойничьего костра на Ешку с любопытством уставилось молодое широкоскулое лицо чернявого парня.
– Ох ты!.. Ягодка-малинка! – выдохнул он и затеребил поясок на штанах.
Ешка постаралась не глядеть туда, где на земле шевелились нагие тела и слышались болезненные стоны и похотливые подначивания. Ее глаза искали средь деревьев тех, кто поможет. Не допустит непотребства. Спасет.
Сцепила зубы и смолчала, когда уже голый Ушкан, приговаривая: «Сладкая… смирная… лежи тихонько, жива будешь», разрезал путы на ее руках, уронил на корни сосны, больно впившиеся в спину, подхватил под коленки, потащил к себе, насаживая на темный, взбугрившийся жилами уд.
И ночь увидела в выпученных от боли Ешкиных глазах ту муку, которая сопровождает переход человека из Яви в Навь. А пролитая кровь впиталась в землю и закрепила никому не дознамый сговор между Ешкой и миром самой Мары…
– Братцы, да она уссалась, – сказал, отваливаясь, Ушкан, перепачканный кровью от живота до коленей. – Вот так малая… Имливей иной бляди…
Никто не откликнулся.
Ушкан огляделся: его подельники окоченели на месте. Кто над телом полонянки, разинувшей рот в крике, да так и замершей; кто поодаль костра, кто у котла.
Застыли даже языки огня и струйки пара от варева.
Из чащи тянулась нежить в белых рубищах, со стоявшими дыбом, шевелившимися, как змеи, волосами. На корявых, цвета брюха тухлой рыбы, мордах тварей не было глаз, только пасти с висячими клыками.
Ушкан схватился за фигурку бога на шее, но забормотал не то, что называли крестовники молитвой, а старые обережные слова. Беспомощно заозирался и краем глаза зацепил девку, которую только что имал, несмотря на ее детское тело.
А Ешка, упершись затылком в ствол сосны, а подбородком – в выступавшую ключицу, смотрела поверх своих согнутых коленей на тех, кто отныне подвластен ей.
И вот ее глаза багряно полыхнули.
Твари, словно обретя зрение, бросились и на насильников, и на их жертв. Вонзали клыки в горло и, хлюпая, содрогаясь утробой, тянули жизнь. Высосанные валились наземь, как пустые кожи.
Даже рассвет не остановил пиршества нечисти.
Ушкан, который только подвывал, глядя, как сужается круг около дерева, вдруг плюхнулся на брюхо и подполз к Ешке. Зарыдал, взмолился:
– Прости, не губи!.. Наняли моего дядьку разогнать язычников с их сборища! А отец должен дядьке за коней! Вот и отправил меня в счет долга!
Ешкины глаза сверкнули еще жарче.
Но нежить остановилась в паре шагов от дерева. Ешка даже дышать перестала от ярости. Почему твари медлят? Вот он – предатель и насильник! Хватайте, кормитесь! А потом поняла: она повязана с погубителем своей же кровью. Теперь Маре что сама Ешка, что хитник ее девочисти – оба едины.
Как только лучи солнца проникли в лес, твари поплелись в чащу погуще – отсыпаться. Не скоро они покинут место, где пировали, а может, и вообще не уйдут. Будут поджидать новую еду: и честной народ, и крестоверцев. Им все равно.
Ешка поднялась и – как была, голяком, – двинулась за нежитью. На обидчика даже не глянула. Оставила на суд его Бога-на-Кресте. И против своего Рода.
Ушкан этому несказанно обрадовался и кинулся было прочь, но остановился. А как же мешки и сумы с добром? У дяди, поди, и денежка водилась… Да и его топорик не помешает. Но только пристроился потрошить чужое, как услышал тонкий высокий вой. Что такое? На волчий не похоже. Может, див, про которого отец сказывал? Поднял глаза: перед ним стояло лесное страшилище! Ростом взрослому мужику по колено, одноглазое, с отвисшей губой. Руки до земли, уд как стручок, а ноги кривей оглобли. Тьфу, срамота, мерзость!
Ушкан швырнул в уродца топор.
И тут же все помутилось перед глазами от свирепой боли.
Ай! На Боли-бошку [10] нарвался! Все, конец ему, Ушкану! Старики говорили, что если Боли-бошка привяжется, то не отстанет, пока не изведет человека. Или сам хворый на себя руки не наложит.
Ушкан, схватившись за голову, которую словно тьма змей разом жалила, заметался меж сосен. Все бросил, помчался вслед за девкой, которая, видно, его так наказала за насилие.
Догнал, дернул за хрупкие плечи, развернул малую и бросился на колени перед ней:
– Прости-помилуй!
Увидев пустые, отстраненные девкины глаза, точно она сама нежить, завыл так, чтоб голоса Боли-бошки не стало слышно, уткнулся головой в землю.
Девка, словно во сне, пошла себе дальше, а Ушкан двинулся за ней на четвереньках, как пес.
2
Ешка сначала как будто ничего не видела и не слышала, но потом обратила внимание, что земля под ступнями превратилась в черную сыпучую пыль, а вокруг не деревья, а обугленные стволы. Только поодаль, по обе стороны широкой тропы – и сани, и телега проедут – стояли осины, обвязанные выцветшими лентами.
Дорога в урочище Мары! Но ей на нее нельзя ступать. Эта дорога для людей… Для стариков, которые по своей воле отправляются в Марин дом, чтобы принять там смерть. Ею когда-то привезли бабку Шушмару.
Но привычной горечи при мыслях о той, что качала ей зыбку, Ешка не почувствовала. Только желание – узнать, кто теперь она и что сделать, чтобы отомстить. Кому? Да всему миру, из которого она была вырвана людским злодейством и непотребством.
Ешка так и пошла вперед, продираясь через мертвые ветки, с силой вытягивая ступни из похожей на золу земли без единой травинки.
Позади кто-то залился диким воем. Ешка даже не вздрогнула. Зверь ей не страшен. А одна нежить другую не тронет. И вдруг в этом завывании она различила слова:
– Прости-и-и! Не броса-а-ай!
Ешка обернулась. Вот чуяла, что нельзя этого делать на Мариной земле, и все об обычаях знала, но отчего-то поступила поперек…
Меж остовами деревьев, перемазанная черным, оцарапанная до крови, с мордой, покрытой насекомыми, металась какая-то тварь – не то собака, не то человек на четвереньках. Точно, человек…
И вдруг Ешка ощутила голод.
Рот наполнился едкой слюной, живот скрутили спазмы. Только чужая жизнь сможет успокоить запылавшее нутро!
А человек, пуская сопли, вдруг уткнулся в землю, стал загребать прах, сыпать его обеими руками на голову, словно стремясь зарыть ее, спрятать от чего-то. Его спина, еле прикрытая разодранной рубахой, все время вздрагивала, как от невидимого прута.
Ешка заметила поодаль уродца на кривых ножонках и улыбнулась: всем нужно кормиться. Ну, охоч Боли-бошка до мозгов, так что уж… Она не коснется чужой пищи. Тем паче той, которая принадлежит дневной твари.
И тут Ешку словно иглой прошило: этот потерявший разум человек – ее насильник! Что ж он не просит милости у своего крестового бога? Ради которого поглумился над ней, древним обрядом и всем Ешкиным Родом!
Пока она размышляла, предоставить ли судьбу разбойника лесному уродцу или самой расправиться, сыпучая земля словно закипела.
Из нее показались кости – множество рук высовывалось из черного праха. На них уже не было плоти, но в движениях чувствовалась какая-то сила… или жажда – схватить, утянуть туда, где живых не бывает.
Ешка замялась: неясно, чего от нее хотят обитатели Мариного урочища. Должна ли она остаться здесь еще одной горсткой мертвой земли? Потерять человеческий облик, обратиться в злобного духа? Или ей будет дан другой урок [11]?
В лодыжку вцепились желтые кости с темными кривыми ногтями. Ешка не воспротивилась, только подняла голову к серому небу с белым пятном вместо солнца. Попрощаться, что ли…
Когда же она, ожидая своего конца, опустила взгляд, ее уже никто не держал. Зато перед ней оказалась сама смерть – сгнившие до кости останки человека в рубище, с седыми волосами на черепе. Только в глазницах клубился, точно туча, пересыпался черный песок. Челюсти с двумя торчавшими кривыми клыками не дрогнули, остались недвижны, но послышался голос:
– Спрашивай…
– Что мне делать? – задала вопрос Ешка и вдруг ощутила в пересохшем рту соленую влагу. Неужто это те слезы, которым она не дала пролиться, когда над ней глумился враг?
– Ты можешь все… – прошелестел ответ. – Храни бубен…
Ешка, хоть и уже не чуяла в себе ничего человеческого, удивилась:
– Какой бубен?
Скелет высунул из-под рубища кость и поднял ее, указывая за спину Ешки.
Она обернулась… Почувствовала, как шевельнулись волосы на затылке.
Огромные сгнившие руки крепко вцепились в ее обидчика. А мощные лапы, на которых кое-где еще были мускулы, сдирали с его спины кожу кривым ножом.
В Ешке что-то оборвалось. Да, она хотела смерти разбойника, но человеческой смерти… Видеть же, как струится кровь, как поднимается пласт желтоватой, в багряных разводах и крупинках жира кожи, которая тут же подсыхает и синеет, стало невмоготу. И, глядя на судорожно дергавшиеся в смертной муке ребра обидчика, Ешка впала в беспамятство.
Когда очнулась на твердом, не поверила глазам: на месте мертвого места зеленела трава, возвышались деревья. Возле нее лежал бубен – небольшой, какие привозили для дитячьей забавы от кипчаков [12], когда еще не воевали с ними. Ешка подняла бубен, дотронулась пальцем до тонкой кожи. Раздался тихий звук. Мирный, чистый… как журчание речки. Ясный и правильный, как мир, в котором она жила раньше. Вот бы все стало по-прежнему!..
Она вскочила.
И поняла, что по-прежнему уже ничего не будет.
Неподалеку распростерлось тело с ободранной спиной, взявшейся коричневой коркой, над которой роились мухи. По застывшим багровым потекам бегали мураши и два черно-красных жука-падальщика.