Шимун Врочек – 13 монстров (страница 42)

Но человек был еще жив, хоть и не стонал. Голова свернута набок. Шевелились губы, вспухшие синим пузырем. Редкое дыхание приподнимало запавшие межреберья.

Еще дальше валялось то, что осталось от Боли-бошки. А вот у него костей, кроме остова, не оказалось. Ешка поняла, из чего сделан ее бубен. Но не выпустила его из рук.

И вдруг тело издало хрип:

– По-ги…

Ешка поняла: недобиток просит помощи. И еще то, что уйти просто так она не сможет, хотя не чувствует больше ненависти. И покоя прощения тоже. Просто этот полумертвец может еще пригодиться. Для чего? А зачем болотницы заманивают прохожих? Или русалки поют свои песни зазевавшимся людям?

Ешкин живот вновь свело от голода. Но вид запекшейся крови недобитка заставил ноздри брезгливо затрепетать – негоже ей питаться падалью. Ну или почти падалью…

Она легонько стукнула пальцами в бубен, думая о еде… о чистой, живой, здоровой крови, которая потоком хлынет в сухое горло, наполнит теплом…

Бывший насильник шевельнулся, закорячился, поднимаясь.

Ешка подивилась: и откуда в нем жизнь взялась? Или это ее бубен, который отныне нужно беречь, творит чудеса, как в сказке? Шлепнула ладонью по коже и велела: «Приведи сюда… кого-нибудь! Живо!»

Драный насильник так и не смог распрямиться, поплелся куда-то, чуть ли не касаясь руками земли и спотыкаясь. Ешка уверилась: найдет и приведет. И ослушаться не сможет.

Она ушла в тень раскидистой черемухи и уселась ждать своего часа. Время текло, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву, истончались и гасли. Иногда Ешка хлопала, забавляясь, ладонью по бубну и знала: по лесу сейчас разнесется нечто вроде неслышного звона, от которого любой вздрогнет и начнет оглядываться, а потом скажет: «Почудилось».

А в лесу ничего не чудится. Просто не всем видится. Или видится и слышится не то, что есть на самом деле. В жаркий полдень обдаст затылок холодом – это русалка рукой дотронулась. Шевельнется густая трава – то не заяц прыгнул, а лесовка охотника заманивает. Или голос ветер принесет – беги прочь, не вздумай отозваться, а не то погибнешь от взгляда лесного Лиха.

В родительском доме Ешка часто допытывалась у тяти: отчего они все такие злые – кикиморы, лесовики, болотницы? Тятя отвечал: чтобы человек не плошал, а умнел. Чтобы знал: он не один на миру и не голова всему. И самое главное не то, что наверху, а то, что снизу – корни.

Но отчего ж нет ни тоски, ни боли, когда вспоминается дом, мама и тятя? Почему так пусто и холодно? Может, у нее теперь и сердце не бьется? Вот и рука, прижатая к груди, ничего не ощущает…

Под черемухой тени уже становились сумерками и входили в Ешку невиданной силой. Уши ловили любой шорох, глаза видели и вокруг, и над, и под, а разум вмещал все мысли народца, оживавшего в корягах и пнях, меж сросшихся стволов деревьев, в их высоких кронах и переливистых струях лесных ключей.

Ешка насторожилась: кто-то брел по лесу. Нес с собой запах дыма и смерти.

Показался недобиток. Один. К спине прилипли мелкие веточки и листья. В волосах, склеенных засохшей кровью, застрял сучок.

Ешка с холодной яростью посмотрела на него. Это почувствовала ближняя нежить, и лес наполнился шорохами: быть пиру!

Раненый из последних сил подошел к черемухе и упал на колени. Повернул голову, подставив шею. Догадливый какой…

Ешка вышла из-под полога листвы. Ослушника, который никого не привел, следовало наказать. Но… откуда дым-то? И запах пропастины?

Ешка тронула бубен. Он отозвался глухим рокотом. Тогда она позволила бывшему насильнику: «Говори…»

Горло недобитка вдруг вздрогнуло, а изо рта вырвались вой, кашель, невразумительные выкрики. Ешка подождала немного, а когда уже потеряла терпение, разобрала:

– Кипчаки!.. Нет никого живого…

Кипчаками когда-то пугали малых. Ей-то какое дело до врагов: князя с его крестовым, кипчаков, норовивших напасть исподтишка, разбойного люда, который берется из разоренных сел или от того, что головы дурны? Но недобиток вымолвил:

– Леса жечь будут…

И повалился на землю.

А из чащи донесся заунывный крик вытьяна. Почуял беду. Как тогда, во время Круга…

Ветряным шумом запел в руках бубен.

Ночь в лесу настала быстрее, чем погасло солнце и потемнело небо.

Ешка уже не смогла ждать. Подняла вверх бубен, который точно захлебнулся радостью, закружилась от легкости в теле.

Раненый очнулся, зашевелился от холода – земля быстро выстывала, – приподнял голову и уставился на Ешку. И увидел не малую, над которой жестоко надругался; не ведунью, страшно ему отомстившую, подчинив его разум и тело. Не оголодавшую нежить. А ту, чье имя в темноте произносить нельзя.

Мара… Сама смерть, что пляшет на костях и смеется там, где человеку горе.

Проморгался, и вновь перед ним малая.

Спросила, глядя на него сверху вниз:

– Как зовут-кличут?

– Ушкан я. Пришлые мы с отцом. У дядьки в Быховце остановились. Отец извозом занялся… – заторопился, глотая слова, недобиток. Может, эта девка не выпьет кровь и не бросит на поживу тем, кто шуршит, где потемнее.

Неподалеку колыхнулась трава, приподнялся слой многолетнего опадня. Из-под него сверкнул голодом лихой глаз. Ешка шикнула: «Кыш!» Опадень осел, стал просто слежавшейся листвой.

– Возьми под защиту… – прошептал Ушкан и ткнулся лбом в землю от стыда и вины. Уж очень помирать не хотелось.

– Что ж у своего крестового защиты не просишь? – вымолвила малая.

Ушкан рванул шнурок с шеи, отбросил фигурку Бога-на-Кресте.

А девка расхохоталась так, что все кругом зазвенело.

Ушкан глянул на грудь и затрясся: кожа запеклась до черноты. Этот крест уже не снять…

– Не тронет тебя никто. Ступай себе. Возвращаю отнятое не по своей воле – твою жизнь. Но так тому и быть, – сказала девка и пошла туда, откуда он появился.

– Кто ты?.. – спросил Ушкан тихо, еле шевеля губами.

Девка обернулась – услышала, будто рядом стояла.

– Ешкой раньше звали. А теперь, кажись, полуночница, – ответила она и двинулась дальше.

– Прости меня, Ешка! – взвыл Ушкан. – Прости, отслужу тебе!

Поднялся и, цепляясь в темноте остатками штанов за кусты и высокие травы, заторопился следом. Да где ж догнать эту Ешку! Точно летит над землей.

Но почему-то ночной путь – в полдня дороги – показался короче. Очень скоро ветер принес лай злобных кипчакских псов. Еще чуть пройти – и за подлеском начнутся поля.

Ушкан еще больше заторопился. Он перестал обращать внимание на шорохи, которые преследовали его, на яркое, но зыбкое мерцание чьих-то глаз то тут, то там. Сказала же Ешка: не тронут. Значит, ему нечего бояться. Он в драку бы полез, если б кто-то два дня назад поддел его: ты, Ушкан, малую девку, да еще тобой же порченную, слушаться будешь, как отца, побежишь за ней без огляда. А теперь…

Не поостерегся Ушкан. Да не зверя, не нежить, а человека. Оплошал, и петля-удавка захлестнула его шею.

3

Ешка была счастлива. Лунный свет омыл ее покалеченное тело, загладил царапины, выбелил синяки, заставил кожу сиять жемчужным светом. Ноги словно скользили над кочками, а глаза пронзали темень и видели все лучше, чем днем.

В подлеске ноздри уловили едкий запах гари, беды и чьего-то страха. Ешка остановилась. Кто-то схоронился здесь.

Послышалось хныканье:

– Велько… братко… – дрожа от страха, прошептал какой-то малец.

– Тихо ты… кипчаки рядом, – через некоторое время отозвался, видимо, брат мальца. – У них псы… учуют и порвут.

– Велько… – не унялся малец.

Ешка усмехнулась. Стоит показаться ребятам. Чтоб сидели тихо, как неживые. Или… Нет, младенческая кровушка не для нее.

Ешка в один миг оказалась рядом с раскидистой ивой. Как же громко бьется в страхе человеческое сердце! Прямо на весь лес. Зато движения полуночницы беззвучны для людей.

Раздвинула ветки рукой и глянула на скорчившиеся фигурки.

– А-а! – придушенно выдохнул старший, увидев Ешку.

Малый же просто сомлел от взгляда нежити.

То-то… Прячетесь – так станьте опавшей листвой, стволом дерева, травой. А то разболтались… Ешка двинулась дальше. Ее провожал дробный перестук испуганных сердчишек.

Жалко ей ребят? Да ничуть… В лесу одна заповедь – выживи. А не можешь – умри. Да и смерти здесь нет. Просто одна жизнь перейдет в другую.